— Выходит, иногда надо, чтоб и меня за ручку повели? Простые вещи разъяснили?
— Выходит, надо, — серьезно согласился Лобко.
Саша встал во весь рост у костра, замахал рукой.
Они поднялись, разминая ноги, подошли. Булькал кипяток. Ломти крестьянского хлеба, намазанные
медом, лежали на листьях лопуха, как на тарелках.
— Это меня на хуторе угостили, — мимоходом пояснил Саша.
— А может, Леонтий Иванович, мне лучше уехать теперь в другой район? — спросил погодя Ключарев
загрустив.
Он вдруг подумал, что ему придется каждый день встречаться с Якушонком, мужем Антонины. Весть об
их женитьбе все еще отдавалась в нем, как подземный гул, в каждой клеточке мозга.
Может быть, и Лобко он так обрадовался именно потому, что ему хотелось как-то избыть свою тяжесть,
если не в словах, то хотя бы просто побыть возле друга. А суетливый, всегда иронизирующий Лобко в высшей
степени обладал этим редким качеством “все понимать и обо всем молчать”.
— Относительно отъезда — это уж ты сам смотри, Федор Адрианович. Но, по-моему, такой нужды нет.
Саша прислушивался к разговору, обеспокоенно поглядывая на Ключарева. Но Ключареву тоже стало
жалко оставлять свой район.
— Нет, пока не могу уехать. Еще не сейчас. Ведь только-только у нас здесь колхозы стали на ноги
вставать. Самое важное теперь — закрепить успех, чтобы поверили в себя. А если получится так: уеду, и у
другого дела хуже пойдут? Нет, район надо сдать крепкий с рук на руки, — честно добавил он.
— Сколько сейчас времени? — спросил вдруг Лобко, глядя на кишащее звездами небо.
Ключарев посмотрел на руку, приблизив циферблат к гаснущему костру.
— Десять минут первого.
Новый день начался.
5
…Вечереющий Городок усыпан листьями, от которых идет слабый, сладковатый запах. Они еще не
шуршат под ногами, а лежат мягко, как атлас. Лужи блестят ярко, зеркалами, и кажется, от них еще светлее
кругом.
Женя идет с чемоданом к райкому: командировка ее кончилась. Пора собираться обратно. Ключарев едет
по делам службы в Минск и берет ее с собой. До железной дороги им часа три, если Саша поторопится. Вчера
Саша зашел ее предупредить, присел ненадолго. Он немного осунулся.
— Только что из Пятигостичей вернулись, сейчас на Дворцы едем. А у райкома уже машина стоит —
приехало начальство из области. Покоя нет ни мне, ни Ключареву! А я, между прочим, в вечернюю школу
записался. В районе у нас теперь все учатся, даже Пинчук.
— Ну? В каком классе?
— В десятом.
Они рассеянно посмеялись.
— Ты последи, когда на Дворцы поедете, чтоб он хоть поспал перед этим хорошенько, — тоном старшей
сказала Женя.
— Да, будет он спать! — сердито отозвался Саша.
Женя вспомнила, что утром диктор бесстрастно и безжалостно ругал область за сев озимых. “У нас в
районе тоже еще не кончили!” — расстроенно подумала она.
— Слушай, Саша, вы все-таки берегите его. А то побегает так человек и свалится. Ведь у него здоровье
не очень хорошее. Вам же хуже будет: заболеет, уедет на другую работу полегче… — Она не договорила, и
шутка тоже не получилась.
Саша вдруг ожесточенно хлопнул кепкой по колену.
— А мне что? Дети плачут? Снимусь — и геть на другое место! За ним.
— Ну ты, а все остальные, весь район?
— Тоже могут, — остывая, сказал он.
И оба засмеялись, представив, как кочует Глубынь-Городокский район по ухабистым дорогам через
Озерки и непроходимые Федоры.
“Куда вы, городчуки?” — спросит их Курило.
“Так что за своим секретарем, Иван Вакулович!”
И еще раз подумала Женя: до чего же на своем месте и нужен людям этот человек!
Женя вовсе не считала Ключарева совершенством. Он простоват по своим вкусам и привычкам. Он,
может быть, многого не знает — не успел узнать. Мир музыки, поэзии, театра далек от него (будет ли у него
время овладеть им?). Но он сложный, талантливейший человек! Жене иногда казалось, что к нему надо
приближаться попеременно — то с микроскопом, то с телескопом.
Зажглись лампочки на столбах. Они показались Жене первыми звездами на небе — ясные, мерцающие.
На главной улице слышалась громкая музыка: завтра здесь праздник песни. Переполненные грузовики с
девушками в разноцветных хустках то и дело лихо въезжали в Городок. Праздник песни! Сам Городок показался
вдруг ей песней — со всеми его хорошими и плохими людьми.
И так стало грустно и жалко оставлять его, словно здесь-то и была ее настоящая родина!..
— Ну, Женя, танцуйте, — сказал ей Федор Адрианович, когда она в последний раз вошла в его кабинет.
И, как когда-то давно, два месяца назад, помахал над головой голубым конвертом.
Женя без улыбки протянула руку. Нет, она не очень рвется к этим письмам! Борис опять будет писать ей,
что вот как все счастливо сложилось у него в жизни: кончил аспирантуру и остался в Москве. На первых порах
им будет, конечно, трудновато с квартирой, но как-нибудь перебьются (“По-студенчески, Женек! Ведь ты не
боишься трудностей?”).
Жене нелегко разобраться в своих чувствах, но все чаще и чаще глядя на самых разных людей в Городке,
