больше, чем самые дикие памирские горы. По Памиру хотя бы альпинисты ходят, снимки вершин в школьных
географиях печатаются; Сердоболь же взял и потерялся под самым носом у Москвы, как гриб-боровик в палых
листьях.
А между тем он имел свою историю, уводившую вглубь без малого за семьсот лет, свои легенды.
Название его менялось несколько раз, пока он не стал тезкой северному городку Сердоболю в нынешней
Карелии. Теперь уж трудно установить, тому или этому Сердоболю пристало прозвище, данное веселой
царицей Елисавет. В лето 174… бедовая дочка Петра, вояжируя в своей дорожной карете с узкими
стеклышками, с целым штатом кавалеров, фрейлин, сундуками платьев и чулок, внезапно пожаловалась на боль
в левом боку. Колотье скоро прошло, но в дорожном журнале городок с крепостной стеной, называемой
кремлем, был занесен под именем Сердоболя — так это и прилепилось к нему на последующие времена.
Кремль стоял на холме, у подножия которого текла река Гаребжа. Жители разных деревень по обеим ее
сторонам называли себя общим названием — гаребжанами. Откуда шло это слово — никто не знал. Все реки в
Сердобольском районе были с названиями дремучими, дикими. В них при всем желании не разыщешь
славянских корней. Преобладали сочетания звуков резких, похожих на свист бича: Вза, Ру;'ча, Оза, или
громоздких, скрежещущих — сквозь них, казалось, так и следят немигающие узкие глаза кочевников: Гаребжа.
На современной карте Сердобольский район лежал дубовым листом: посредине становой жилой текла
Гаребжа; резные края окаймляли реки и речушки, похожие больше на ручьи. Те, кто вырос в этих местах,
измерили их неглубокие омутки с коричневой, настоенной на луговых травах водой, помнят теплые песчаные
проплешины — мели и перемели, — коряги, похожие на окаменевших змей, которые, бывало, притаясь, коварно
подманивали к себе рыболовные крючки у зазевавшихся мальчишек. Берега речек густо заросли лозняком,
черной ольхой, вербами, осиной. Мелколесье и по сей час наступает все глубже, пуская щупальца в пахотные
земли. Зимой, когда реки засыпают, каждый сучок франтовато натягивает на себя белые перчатки, и легкие
вязаные косыночки, сквозящие небом, наброшены на узкие плечи ив. Кисельные берега заката обрамляют
белизну снежной равнины. А какие звезды в кованом морозном воздухе зажигаются зимой над Сердоболем!
Небо светлое, лунное, усыпанное горстями искр. Уже в десять вечера ни одного огня в окнах, и только уличные
фонари, расположенные в шахматном порядке — каждый наперечет, светят в низине.
Павел приехал в Сердоболь в середине сентября. Кругом стоял добротный запах осени; пахло картошкой,
которую копали на огородах, дымком из труб, низко пригнувшимся к земле, влагой недавнего дождя. Город
издали дымил паровозами и заводами на своих холмах. Солнце, появляясь из бегучего облака, выхватывало
широким лучом какое-нибудь сжатое поле в пригороде, и тогда ярко сверкало медью ржанище, как
полированная бляха; потом поле тускнело, луч, перебегая, бродил по крышам домов, крашенных обычной здесь
буро-красной, “печеночной” краской.
День был солнечный, весь в облаках, с золотым куполом собора, блиставшим между небом и землей.
Может быть, поэтому с большой московской магистрали Сердоболь показался Павлу гораздо красивое, чем был
на самом деле. А въехал, поколесил по бедным разрозненным улицам, вырубленным словно топором после
войны и пожаров, с одинокими новыми домами на пустырях, — и захотелось вдруг поскорее уехать обратно,
вернуться в Москву, где у него оставались жена, знакомые, квартира с ванной… Но все-таки Сердоболю
суждено было стать на какое-то время местом его постоянной прописки. Нужно было привыкать, устраиваться.
Шел 1956 год. Год, когда возродилось слово “парттысячники” и целые отряды людей, будущих
командиров деревни, как во времена коллективизации, двинулись из городов. Процесс этот был трудный и для
многих мучительный.
В одной только области, к которой принадлежал Сердоболь, стронулись с места восемьсот человек. А
люди в большинстве немолодые, в чинах; теплые постели, круг знакомых, дети учатся в музыкальных школах.
Были обиды, борьба, противление. Разъезжались, ругая Чардынина, секретаря обкома, с именем которого в
области связывали мятежный дух переворотов. Но вот первое, в чем убедились: раньше думали, что уж они-то,
многолетние уполномоченные, знают положение дел в колхозах. А сели председателями, видят — ничего не
знали! И учись и думай заново. Удар по самолюбию, и такой чувствительный, что понемногу забылся
Чардынин: не до него стало. Прошел год, все больше уходили с головой в дело, и уже главной сделалась мысль:
а что было бы с этими колхозами через пять, через десять лет, если б крепкая рука не взяла и не послала их сюда
