она невольно думает: “А почему Борис не такой? Если б Борис был таким!” Охотнее всего она представляет его
на месте Кости Соснина или Костю на месте Бориса. Эти два образа путаются в ее воображении. Ей очень
хочется привезти Бориса сюда, чтоб он увидел все собственными глазами. И тогда как крепко взялись бы они за
руки! Крепко-крепко, может быть на всю жизнь…
С Ключаревым она простилась следующим вечером на широкой минской площади. Скверы стояли в
желтых, облетающих шапках. И хотя еще далеко было до того, как залетают над городом первые блестки снега,
но уже в воздухе явственно чувствовались пронизывающие струи холода.
— Ну, вот и лето прошло, — сказал Ключарев так, что она услышала за этими словами: вот и все
кончилось.
Они медленно подходили к площади. Было еще не поздно, но по-осеннему рано стемнело; шли люди,
громко разговаривая; шипя шинами, пролетали троллейбусы. Следя, как они с зеркальной легкостью катятся по
асфальту, Женя вдруг вспомнила глубынь-городокские ухабистые дороги, пески Озерков и надсадное мушиное
жужжание мотора, когда собираются все силы для рывка. Да, далеко отсюда до Глубынь-Городка!
Когда переходили улицу, Ключарев на мгновение взял ее за руку; не под локоть, а именно за руку, как
берут детей. Потом выпустил, но она благодарно сохранила в памяти это дружеское прикосновение.
— Трудновато мне сейчас будет, — неожиданно сказал он. — Столько новых задач! А тут еще с озимыми
отстаем. То есть, конечно, мы посеемся, и это дело дней, но все-таки трудно.
Они вошли в сквер и остановились.
— Трудно, — повторила Женя, как эхо.
— Даже вас проводить не смогу, — виновато сказал Ключарев, взглянув на ручные часы. — Через час,
нет, уже через сорок минут к гостинице за мной заедет машина секретаря обкома.
— Что ж, я сама, — легко и быстро ответила она и даже тряхнула головой, чтобы показать, как в самом
деле для нее неважно: еще один поезд, еще одна дорога. — У меня ведь не тяжелый чемодан.
— Значит, и вам уезжать надо, — задумчиво продолжал он. — Надо? — не то переспросил, не то
повторил Ключарев и подождал ответа.
Женя молчала. Она смотрела уже не на него, а поверх его головы.
Ключарев проследил ее взгляд и тоже повернулся лицом к площади. Они стояли рядом, плечом к плечу.
В мглистом небе над их головами бесшумно пролетел самолет — спокойный зеленый огонек. “А ведь я
могу вернуться, — вдруг подумала Женя, и сердце ее забилось быстро и весело, как перед отчаянным
решением. — Утром в семь часов вылетает обратный самолет. Почему я не могу?! Денег на дорогу хватит”.
— Вы могли бы остаться у нас или в другом районе, по-соседству, — покашливая, сказал Ключарев в эту
самую минуту. — Посмотрели бы, поработали… У нас много интересного.
Зеленый огонек еще виден был в небе. Женя проводила его глазами.
Что-то очень большое и важное родилось в ней в этот момент, словно она переступила порог юности и
началась другая, зрелая пора. Но выразить это словами она бы еще не сумела. Просто на душе у нее стало
просторно и счастливо, потому что это ведь и есть счастье — знать, что ты непременно найдешь — уже нашел!
— свое настоящее место в жизни.
— А помните, — сказала она вдруг торопливо и даже тронула его за рукав. — Помните, как мы однажды
ехали в Братичи и остановились? Саша затормозил машину: птицы летели. Первые птицы, как первые ласточки.
— Это и были ласточки.
— Да?
— Они раньше всех улетают.
— Ну, до свидания, — сказала Женя первая, протягивая руку.
Ей вспомнилось, что в таких случаях говорят “прощай”, но это было непривычное, театральное слово. Да
и кого прощать, за что прощать?
Разве надо или не надо прощать людей, когда они входят в нашу жизнь, как пароход в реку, рассекая ее и
оглашая сонные берега своими гудками? Проходят, оставляя частицу тепла, и ты им тоже отдаешь часть своего
сердца, чтоб уж потом постоянно думать о них, радоваться и гордиться ими… Да и может ли быть иначе?
Разве не большим братством дружб и любовей красна наша жизнь?
1953-1955 г.г.
1
Никогда не приходилось Павлу Теплову так много видеть леса, земли и неба, как в эту первую осень в
Сердоболе! Разве только во время войны. Но тогда природа была поневоле враждебной человеку: ее весенние
ливни размывали дороги, мешая наступлению; на свежем снегу солдат становился слишком заметной мишенью;
летние жары томили натруженные в сапогах и портянках ноги. Да и молодость не давала ни на что
оглядываться: как костер горела она сама собой.
— Эх, — сказал как-то на росистом лугу фронтовой друг Павла капитан Следнев, старше его десятком
лет. Он только что проснулся и, потягиваясь, вздрагивал от утреннего холода. — Сейчас бы в Саратов, домой, на
пятый этаж — и чтобы никакой тебе природы!
Павел вспоминал, улыбаясь, эти слова.
Город Сердоболь лежал не так уж и далеко от столицы — всего в нескольких часах езды по железной
дороге. Попав туда впервые, Павел задумался: недалеко Сердоболь, а был он для него землей, неведомой
