— Он не боится пробовать, и если решил, то не отступает. Он платит жизни по тому счету, который она
ему дает, он не торгуется! С друзьями за дружбу расплачивается делом, с врагами за ненависть — тем же. И он
великодушен. А настоящий, мужчина, Томка, должен быть великодушным и все-все понимать в женщине! Я с
ним счастлива. Я не могу объяснить, как это, но это счастье. Мне не надо ни в чем притворяться, чего-либо
стыдиться. Я могу быть сама собой, и он тоже. Но в то же время он как бы поворачивает меня к свету только
одной стороной, той, где сосредоточено все лучшее, и требует, чтобы она-то и стала главным во мне.
— Значит, есть любовь, что каждый день берется с бою? — раздумчиво проговорила Тамара, все еще
поглаживая рукав. — Завоевываешь ее снова и снова, ломаешь себя, чтобы стать лучше, чем ты есть, чтобы
быть им любимой, а от него, того, другого человека, тоже ждешь самого лучшего, требуешь этого и не даешь
покоя?
Хотя Лалочка говорила не совсем то, она подумала малость и отозвалась:
— Да. Это так.
14
После дневного короткого разговора в редакции Тамара встретилась с Павлом вечером. Но свидание это
принесло мало радости им обоим.
— У нас нет душевной близости, вы замечаете? — сказала Тамара с обычной прямотой.
Они присели недалеко от моста на скамье у проезжей дороги. Иногда машины заливали их светом фар, и
тогда они оба становились похожими на жуков в стеклянной банке. Но им-то самим люди, несущиеся в
грузовиках, оставались невидимыми — просто пролетающие мимо в грохоте и дыме яркие свирепые глаза.
— Что же нас разъединяет, по-вашему? — спросил Павел. — Может быть, лучше найти то, что сближает?
— Нет, это находится само, — отозвалась она, — без нашего старания.
Павел молча улыбнулся ее простодушию.
— Это так, — сказал он уже серьезно. — И это идет от меня. Во мне есть пустыри, которые я не могу
переходить. И вот, когда вы на них натыкаетесь, вы чувствуете отчужденность.
Говоря так, он думал о Ларисе, о том, что не свободен и не может идти навстречу этой девушке так же
открыто, как она.
“А ведь я вам мил, Тамара”, — чуть не сказал он вслух. Они замолчали надолго. Это было холодноватое
молчание.
— Про что вы думаете? — спросила наконец Тамара рассеянно. Тон ее уязвил Павла.
— Про вас, — отозвался он с несколько театральной интонацией.
— А что?
— Хорошее.
Он взял ее руку, погрел немножко и поцеловал, легко касаясь губами, без особой, впрочем, нежности.
— Не надо, — голос ее прозвучал неуверенно.
Он вдруг засмеялся с преувеличенной развязностью:
— А может быть, имею право все-таки?
То, что он говорил сейчас, было нелепо. Но когда он снова прижал руку к губам уже крепче и горячее —
хотя на повороте светились фары, грозя залить их разоблачающим огнем, — это обоим показалось
естественным.
Они встали и пошли вдоль дороги все с тем же странным чувством неблизости и грусти.
— Знаете что, — сказала вдруг Тамара, решившись, — я хочу за что-нибудь уважать вас. Вот вы живете,
работаете — ну и что? Пока все, что вы делаете, в лучшем случае безобидно.
Ее бессмысленная самоуверенность взорвала его.
Он слишком медленно и неохотно входил в струю этих прямолинейных, обнажающих разговоров. Ведь
долго он вообще смотрел на нее сверху вниз, с видом само собой разумеющегося превосходства.
И, как это было ни совестно, именно ее протертые локти и ворот, схваченный английской булавкой,
подогревали это превосходство. Пожимая обветренную, шершавую руку, он инстинктивно радовался
собственной устроенности, с удовлетворением ощущал свое свежевымытое тело и отутюженную рубашку,
облегающую его.
Он презрительно отстранял ее резкость и несдержанность; любезная улыбка не покидала его глаз.
И вдруг он переставал улыбаться. Лицо его сразу старело и теряло долю привлекательности. Он слушал и
мотал головой. Один из приятелей как-то давно пошутил насчет Павла, что мировая скорбь не его стихия, его
девиз: “Улыбайтесь, всегда и всем улыбайтесь!” Тогда он, помнится, крепко обиделся.
Но глаза его действительно редко теряли улыбку — только тогда, когда он вынужден был вникать во что-
то, что лежало вне его жизни. “Может быть, он, как земноводная рыба, на какое-то время пробует выскочить на
поверхность и подышать кислородом, но потом проходит темное облако и он спешит вернуться в свой водоем?
— думала Тамара, сосредоточенно и бесцеремонно разглядывая его. — Он как-то сказал: вы созданы для
солнечной погоды. Не знаю, у меня ее никогда не было. А вот он — человек такой погоды и живет при ней
постоянно. Порядочный и добрый ко всему живому, но не опускающийся в глубину: рыба пресных вод!”
Иногда она думала это про себя, иногда отваживалась произносить вслух, и тогда он вспыхивал и терял
терпение. Но вдруг именно английская булавка примиряла его с ней: ведь, она была еще девчонкой,
неустроенной девчонкой!
И думая, что снисходит до нее, на самом деле он просто втягивался в их колючие разговоры, приучался
