Она подождала ответа и робко, сбоку, посмотрела на него. Он стоял, закусив губы. Руки, которые только
что ласкали ее пальцы — ровно настолько, чтоб это могло быть и многозначительным или, наоборот, ничего не
значить, — сами собой опустились. Он оперся ими о кончик стола и нервно побарабанил. Только спустя
мгновение он повернул к ней лицо, слегка залитое краской.
— Я отношусь к вам не так, Тамара. Не думайте обо мне хуже, чем я есть. Я не хочу с вами говорить
легко. (И тотчас подумал про себя: “А тогда — как же?”)
Одновременно зазвонил телефон и без стука вошел метранпаж.
— Вы позвоните сегодня еще, если будете здесь вечером?
Она неопределенно кивнула.
Короткая сцена взволновала ее больше, чем его. Она шла, слегка оглушенная, не столько вдумываясь в
смысл слов, сколько ощущая на своей руке его прикосновение. И то, как он это произнес — “я не хочу с вами
говорить легко, Тамара”, — разбудило в ней бурные надежды.
Есть особая захватывающая привлекательность во влюбленности, которая еще только зарождается, на
самом ее пороге. Все ее радости остро переживаются воображением; они мягки как воск, и их можно лепить
соответственно любому образцу.
Девичьи идеалы туманны и меняются быстро. Сначала Тамара думала, что ее героем должен стать моряк
с львиными застежками у ворота. Потом — проезжий актере утомленным, пахнущим гримом лицом; наконец —
учитель истории, честолюбивый, замкнутый человек, казавшийся ей, школьнице, непомерно взрослым в его
двадцать шесть лет. Вершиной ее стремлений было тогда постигнуть все, что он знал. След, оставленный им в
ее жизни, был настолько заметен, что уже много лет спустя, взрослой, она все еще ревниво оглядывалась на его
образ и у Володьки — единственного, кто мог быть здесь судьей, — спрашивала:
— Как ты думаешь, я достигла Георгия Борисовича?
Тот честно отвечал:
— Кое в чем ты, может быть, добилась и большего. Но в другом… нет, нет.
И она сама знала, что — нет, нет!
В эту весну произошла еще одна встреча Тамары со своей ранней юностью, встреча, которая многому
научила ее.
Она ехала в поезде в очередную командировку в тряском душном вагоне; за окном неслись, качаясь,
голые, только что поднятые плугом равнины нашей среднерусской полосы, как вдруг в вагонном репродукторе
прозвучала самодовольно — совсем не так, как слышалась в былые годы! — старая песенка:
Ваша записка, несколько строчек…
Далеких лет забавный след.
Я давно уже не та!
хвастливым голосом мещанского благополучия выговаривала пластинка.
Мне сегодня вам ответить нечем.
Ветка сирени, смятый платочек…
Казалось, из репродуктора сыпалась густая жирная пудра. Неужели и у тебя был “мир надежд, мир
души”? И где же все это растеряно?
Тамара слушала, сжав губы, с чувством отвращения к певице и острой жалости к засохшей ветке,
сорванной когда-то молодыми чистыми руками.
На большой остановке, когда она вышла на перрон за пирожком, к ней вдруг торопливо подошла бледная
нежная блондинка с карими глазами. Голову ее прикрывал лиловый шарф, на руках были надеты такие же, чуть
темней, перчатки; серо-голубое мягкое пальто отличалось тем покроем, который, думалось Тамаре, возможен
только на модных картинках. Она смотрела на Тамару взволнованно, губы ее слегка вздрагивали.
— Томуська, Томочка, — проговорила она.
Мгновение Тамара дико смотрела на нее. И вдруг из-за облика прекрасной дамы стало выплывать что-то
очень знакомое: пепельная коса, надутые обидой губки и ее собственная, Тамарина, частушка, которая
безжалостно горланилась всей школой:
В нашем классе пятом “Б”
Есть такая парочка:
Это Юрка Круподер
И Орлова Лалочка!
— Лалочка! — вскричала Тамара и схватила ее за руки.
На остаток пути она перешла в купе мягкого вагона. Они ехали там одни среди синего плюша и зеркал.
Разговор сначала был тороплив и сбивчив. Но вот что любопытно: они никогда не считались закадычными
подругами, много лет не виделись и даже не вспоминали друг о друге, но теперь, встретившись, говорили без
тени скрытности, с тем полным, само собой разумеющимся доверием, которое возможно только между
бывшими одноклассниками. Как будто бы отроческие годы, проведенные вместе, исключали всякую
возможность предательства.
Лалочка, старше Тамары двумя годами, была уже давно замужем; показала даже фотографию дочки
(девочка в меховом капоре ловила в алюминиевую кастрюльку льющуюся с карниза капель). Она окончила
институт и вышла замуж за старика — некрасивого, смешного — своего профессора. Но с ним было так
интересно!
Она не знала, как это передать Тамаре, чтоб та поняла. Однажды, уже на последнем курсе, она попала
вместе с ним в дом отдыха. Окно ее комнаты выходило на балкон, где занимался профессор. Она часами
смотрела, как он, размышляя, встает и движется по балкону легко, словно мышка; мимоходом взглядывает и на
нее со своей обычной виноватой, простосердечной и обворожительной улыбкой. Он сидел за круглым плетеным
