столиком, ветер уносил его бумаги; суетливо и неловко он подбирал их — одни клал под книгу, а о других
забывал, — и ветер снова трепал их, как лопухи. От его стола, от этих бумаг, от головы кудрявой, несмотря на
плешивинку, от простой целлулоидовой ручки, которую он то прикладывал к губам, то держал на уровне
бровей, лохматых и молодых, веяло ощущением красивой человеческой души.
Она уже давно сдала ему курс русской филологии, но теперь постигала все заново; они бродили по
сосновым перелескам и без конца разговаривали. Профессор очень смеялся, вспоминая статью писателя
Гладкова по поводу правильности языка (можно ли сказать “довлеет над ним”) и академически бесстрастный
ответ: “В таком-то году употреблялось у Чехова и у М. И. Калинина. Лично я избегаю этого выражения”.
— Все равно, как если б ходили мы с вами по лесу, собирали грибы, наткнулись на один, заспорили и
спросили бы у грибоведа: съедобный он или несъедобный? А тот бы стал отвечать: “В девятнадцатом веке в
Костромской губернии во время голода гриб этот употреблялся в пищу. Также его разновидность на островах
Таити издавна известна туземцам. Есть упоминание в Ипатьевской летописи. Что касается меня, я его не ем”.
Ну, а съедобный он или нет? Так и не ответил. Лингвисты, Лалочка, должны стать практиками; не только
коллекционировать обороты, но и активно вмешиваться в процесс языка, объяснять его, предсказывать
тенденции, смело бороться за новое. В общем, взять язык в руки! Вот вы заметили, как настойчиво исчезает
двойственное число: было “окны”, стало — “окна”. Я даже подслушал в живой речи такую форму: “парохода”.
Именно не “пароходы”, а “парохода”. Пока что это звучит нелепо, согласен. Но вот такие слова, как
“директора”, “трактора”, мы напрасно силимся загнать в старые рамки: “директоры”, “тракторы”.
Как-то в густой рамени — еловом лесу с примесью осины, — куда они забрели после четырехчасовой
прогулки, они наткнулись на пустой домик — сторожку из березовых стволов.
— Разве из березы строят? — удивилась Лалочка.
— Построил лесник, и не так давно. Таскал стволы за несколько километров именно сюда, в ельник.
Домик стоит на полянке, у порога леса. Сам он чище снега, трава ему чуть не по пояс; земляника у самых
дверей. На коньке две перекрещенные жердочки; окошко такое, что, кажется, прикроешь ладонью. Есть внутри
и печурка, и стол, и лавка струганая. Лесник сюда заходит иногда; бывают и прохожие — если уже забрались в
такую глушь, замка от них не вешает.
— Зачем же ему этот березовый домик?
— Для красоты, — сказал профессор.
Потом, когда она уже стала его женой, каждое утро, едва он открывал глаза, вместе с ним как бы
просыпался и целый новый умный мир. Он втягивал ее в круговорот своих мыслей, делал равным себе
товарищем. Для него не существовало незначительных или пустых тем: процесс мышления, начинающийся
даже с примитива, вызывал в нем такое глубокое, пристальное уважение, что она не чувствовала себя ни в чем
ущемленной. Она жила, захваченная вихрем радостного познавания. Ей казалось, что их комната раздвигается
до самого горизонта, и каждый день был как подарок. Она научилась жить с книгами постоянно; читать их не
для развлечения, а находить зарытые клады — целые миры мыслей, завещанные писателями.
Жажда познания, говорила теперь Лалочка Тамаре, не менее сильна в человеке, чем все прочие желания,
поэтому в ее выборе не было ничего жертвенного. Близкие отношения мужчины и женщины для каждой пары в
отдельности окрашены особым цветом. У одних это радость осязания молодого тела (и в этом нет ничего
зазорного. Ведь мы же не осуждаем художников, которые весь мир видят в красках и только через краски!).
Другой бывает раз навсегда покорен слабостью любимого существа, с которой оно предалось ему, и это дает
такое глубокое нравственное удовлетворение, такую полноту чувств, что человек и не желает уже ничего
другого. Бывают супруги — вечные студенты, с полумальчишескими привычками, с грубоватой нежностью,
которая стесняется не только чужих глаз, но даже как бы и самое себя…
Или люди-борцы, революционеры, учёные, которые живут суровой напряженной жизнью, и любовь для
них не отдых, а продолжение исканий вдвоем. Глупо считать, что они достойны нашей жалости! (“Если б мы
могли войти в их мир, может быть, нам самим пришлось бы испытать зависть к этим вдохновенным душам”.)
Не так смешно и то, что зеленые девочки платонически влюбляются в своих учителей, а у мальчишек
идеал женщины смутно восходит к облику любимой наставницы. Ведь именно эти люди вводят нас за руку в
неизведанное; как же нам не любить их?
— Кроме того, — сказала Лалочка о своем муже, — он настоящий мужчина.
— А что это такое? — задумчиво, водя пальцем по Лалочкиному пушистому обшлагу, осведомилась
Тамара.
Подруга лишь на секунду смежила веки, как бы всматриваясь:
