заглядывать в себя, как в колодец. И ему хотелось уже видеть больше, чем виделось раньше.
Но стоило им не повстречаться несколько недель, как он возвращался к старому, и требовалось время,
чтобы опять переключиться на Тамарину волну.
Поэтому их разговоры всегда начинались натянуто — оба проверяли: намного ли успевало затянуть
проталины ледком во время разлуки?
Их прогулка по окраинам Сердоболя заняла меньше двух часов. Но за это время успел кончиться
затянувшийся майский день, наступала ночь. Они возвращались в стекленеющих сумерках. Перешли не
Гаребжу, а другую, маленькую, безыменную речку по деревянному мостику, и Тамара привела на траву
вытряхнуть песок из босоножек. Павел смотрел на нее пристальным взглядом.
— Вам надо сидеть именно так. Неба почти не видно, только зеленый склон. Это вам идет.
Тамара подняла голову:
— Что вы так смотрите?
Он ответил сердито и насмешливо:
— Любуюсь вами.
У Тамары Павел тоже долго вызывал только досаду. Она часто думала о нем, но каждый раз обрывала эти
мысли чисто мальчишеским: “На кой он мне сдался?” Но все-таки любой человек из Сердоболя имел для нее
теперь ценность постольку, поскольку мог рассказать о редакторе газеты. Когда она впервые поймала на себе
ласкающий взгляд Павла, ее гордость поднялась на дыбы. Но она не смогла воспротивиться. И тогда стала сама
себя обманывать: она решила, что отплатит ему со всем коварством рассудочной женщины, о чем отчасти
начиталась у Бальзака и чем отчасти владела сама от рождения, как каждая дочь праматери Евы.
Глаза ее уже смелее отвечали ему. Но она была еще так молода и так великодушна сердцем, что игра
должна была неминуемо обернуться против нее самой. Чем пристальнее она в него вглядывалась, тем надежнее
увязала. Он казался ей все лучше и лучше. Когда делаешь кого-нибудь предметом всех своих мыслей, невольно
па него, как на свое создание, переносится и вся жажда хорошего.
В Тамаре, как во всякой женщине, чувства могли преобладать над разумом. Она способна была
совершить любую глупость, а ум помогал только сделать ее разумнее. Глупость, под которую подведен базис, —
глупость вдвойне!
“Глупость” ее оказалась одинаково дерзкой и наивной. Поздно вечером, идя как-то от вокзала по
Сердоболю, она увидела свет в редакционном кабинете Павла и, добежав до ближайшего автомата, набрала
номер. План созрел мгновенно.
— Лейтенант, — сказала она жалобно, — товарищ д’Артаньян, пожалуйста, спуститесь на минутку. Я
сейчас подойду.
Павел увидел ее запыхавшуюся и чем-то возбужденную.
— Ну, что случилось? — спросил он не очень милостиво. В руках у него была самопишущая ручка; в
последний момент изменился план номера, и Павел спешно дописывал недостающее.
— Я не знаю, что мне делать, — смиренно проговорила она. — Мне негде ночевать.
— Что?!
— Ну да, гостиница полна, стучаться к кому-нибудь в дом поздно.
— Как же вы собираетесь поступить?
— Никак. Посижу до утра на лавочке. Может быть, ночь будет теплая. — И она явственно заляскала
зубами.
Павел озабоченно потер черенком ручки лоб.
— Нет, это не годится. Вы простудитесь. Но, черт возьми, куда же я вас дену?! Я ведь не могу вести вас к
себе в квартиру среди ночи.
— Не можете, — с полным хладнокровием отозвалась Тамара. Она молчаливо сложила бремя забот на
его руки и ждала, что будет дальше.
— Не знаю. Ума не приложу!
— Так я пойду на лавочку, не буду вам мешать.
Он схватил ее за руку.
— Да стойте вы, наказание мое! Ступайте пока в кабинет. Посидите там, но смирно. Я работаю.
Редакция была пуста, только в коридоре дремала ночная сторожиха, которая дико взглянула на
неожиданное явление: минул второй час ночи. Павел прошел в двух шагах от нее, высоко подняв голову, Тамара
следовала скромно по пятам.
— Ну, вот вам кресло, — недовольно пробурчал он. — Сидите и молчите.
Тамара забралась с ногами и положила голову на руки. Комната была большая и темная, с одной
настольной лампой. Шкафы, этажерка, портреты на стенах терялись во мраке. Она чувствовала себя здесь очень
уютно. Павел углубился в свое занятие.
Иногда он утомленно откидывал голову, и тогда свет лампы падал на полузакрытые веки, а на щеки
ложилась призрачная тень ресниц. Он был красив задумчивой и в чем-то беспомощной красотой, вызывая у
Тамары острое желание сделать так, чтоб он стал счастливое.
Павел отложил перо, сощурился, вглядываясь в Тамару, находящуюся за кругом света. Он порылся в
столе и вынул засохший бутерброд, горсть конфет “Золотой ключик” и надломленную пачку печенья:
— Ешьте… Вы ведь, как всегда, голодны?
— Спасибо, — благонравно отозвалась Тамара. — Вот именно.
Звук ее голоса неожиданно исполнился лукавством и повеселел. Павел отодвинул кипу бумаг.
— Это еще что? — подозрительно сказал он. — А вы не сочинили мне насчет гостиницы?
— Сочинила, — созналась Тамара и тотчас с живостью добавила: — Это я тогда придумала, с вечера, а
