Так Прасковья Игнатьевна и промолчала и ничего не сказала об утренней сцене. Молчала она и за обедом, молчала и после обеда. И хотя Тимофей Петрович приставал к ней с шуточками, но ей не до смеху было, и она печальная ушла домой, так что Дарья Викентьевна очень была удивлена поведением Прасковьи Игнатьевны и обратилась к мужу с таким вопросом:
– Ты не знаешь ли, что с ней?
– С мужем, поди, не ладит.
– Ну уж и муженек! Давно ли женился, а у Павловых день и ночь трется.
– Ты этого не говори; мало ли что дураки толкуют.
– Положим, пустяки! Мы вон с тобой как маялись… Так то мы, а она другое дело. Нынче вон и порядки-то иные: чуть чево, острамят, да еще как…
Тимофей Петрович не возражал и немного погодя вдруг сказал жене:
– Дарюха!.. смекаю я – здесь невыгодно торговать-то.
– Это почему так? На тракту, да невыгодно… Ты еще скажешь, и кузницу долой…
– Затараторила… Я вовсе не к тому, что невыгодно. А видишь суть какая: не худо бы в Козьем Болоте лавочку открыть. А?
– Вот уж! полезь туда с торговлей, скажут – новые порядки ввел.
Однако Дарья Викентьевна задумалась.
– И что это ты вздумал непременно лавчонку в Козьем Болоте?
– Знаешь? – начал нерешительно муж. – Я никому не хотел говорить, да уж так и быть скажу тебе, только ты молчи… Как ты думаешь насчет этого: не худо бы купить у племянницы дом.
– Ну?
– Знаешь, дом родовой, да и я с Игнатьем сам его строил… Оно конешно, у меня робята тоже свои и у Игнатья свои; пополам значит…
Жена задумалась.
Вдруг входит к ним Курносов. Пальто загрязнено, о брюках и говорить нечего; его пошатывает.
– Пьян, дядя… пьян! – проговорил Курносов и сел на скамейку к столу.
– Хорош молодой! Диви бы жену какую выбрал – дряннуху али бы… – начала Дарья Викентьевна.
– Хуже!! – Курносов махнул рукой.
– Чем же она худа-то?
– Стряпать не умеет.
Тимофей Петрович и Дарья Викентьевна захохотали.
– Стыдился бы ты говорить-то! – сказала сердито Дарья Викентьевна.
– Вру я, что ли? Сама, поди, видела, ела.
– Все это, как я погляжу, Петруха, одна придирка с твоей стороны. Право! Ты не обидься моими глупыми речами: глуп я давно, а все-ж скажу, что и я тоже не с рынку покупал хлеб-то. Кто пек, да щи-то варил? Племянница. О-ох ты!! – проговорил недовольно Тимофей Петрович и вышел во двор.
Дарья Викентьевна была чем-то занята и тоже вышла вслед за мужем. Петр Саввич посидел немного и тоже вышел.
После описанных выше сцен прошло три недели. Положение Прасковьи Игнатьевны немного улучшилось: Петр Саввич перестал пить и ежедневно ходит на службу, после обеда уходит рыбачить с Матвеем Матвеевичем Потаповым, известным в таракановском заводе стихоплетом. Матвей Матвеевич очень смешной человек – и трезвый, и навеселе; последнее, впрочем, случается редко: Матвей Матвеевич любит выпить на даровщину, да и не только выпить, но и в звании любимца управляющего он частенько обедает у приказных. Глаза у него карие, брови, волоса и усы черные, он еще молод, на жирном лице заметна постоянная улыбка, он то и дело вдыхает носом в себя воздух, а когда смеется, то левую ладонь прикладывает к левому глазу – по привычке, перенятой от приказчика Переплетчикова, с которым он хотя и не был дружен, но у хороших людей сталкивался. Прасковья Игнатьевна давно его знала, как шута горохового, ей весело было с ним – и только. Она даже не умела подметить в нем ничего дурного, напротив, она искренно хвалила его за то, что он часто привозил домой ее пьяного мужа и говорил ей, что он всячески старается направить Петра Саввича на истинный путь, т. е. не дает водки, и т. п. Захаживал Потапов и без Курносова, но только болтал вздор и смешил до слез Прасковью Игнатьевну, которая нарочно упрашивала его посидеть. Посещения Потапова только одними шутками и заканчивались. – Прасковья Игнатьевна не могла не нарадоваться тому, что муженек ее не пьет по-прежнему, но ей почему-то и от чего-то скучно становилось. Ей казалось, что рабочие женщины живут лучше ее: у них все есть по домашности, а у нее ничего нет.
– У людей-то, погляжу я, и корова, и лошадь.
– Выдумывай, – скажет Петр Саввич и замолчит на целый день.
Что он думал и думал ли он что-нибудь – сказать трудно, но все прежнее хозяйство дома Глумовых теперь заменилось присутствием огромного самовара, по всей вероятности, попавшего в старый хлам на рынке от какого-нибудь красноносого сбитенщика. Прасковья Игнатьевна хотя и радовалась самовару на первое время – «Как не радоваться, – говорила она самой себе. – И мы, значит, не мошки какие: ведь Петя-то учитель!» – но она никак не могла понять: откуда это Петя мог достать самовар и на какие деньги? И к чему этот самовар торчит на шкафчике, когда он употребляется только при получке Петром Саввичем денег, да разве Дарья Викентьевна придет побаловаться. Посидит немного и говорит:
– Ну-ко, молодуха, угости: поставь самодыр-то, в горле што-то першит.
