— Да, прости, — на моих губах появляется сонная улыбка. — Сцена твоя, поэт-лауреат.
Солнечный свет проникает сквозь его волосы, делая их почти золотыми, что резко контрастирует с чернилами, обвивающими его руки.
— Как растение, что ищет простор в горшке слишком малом,
Корни, к уюту привыкшие, душат твой путь к переменам.
Ты жаждала первой трещины, молила о боли жестокой.
Девочка в западне, твои очи молили о муке глубокой.
Так жаждешь ли почву мою, что пропитана горем и болью?
Он начинает медленно и осторожно читать, слова легко срываются с его губ. Хотя стихотворение было написано внезапно, он читает его так, будто всю жизнь этим занимался.
Я едва сосредоточиваюсь на строках, слишком отвлеченная тем, как он выглядит в раннем свете. Солнце освещает шрам под его губой. Сегодня я узнала, что он получил его, когда впервые поехал на велосипеде.
— Девчонка, ставшая древом, ты видишь, как прекрасно мне твое крушение?
Ветви к небесам рвутся, но цели той нет, и не будет решения.
Корни копают вглубь, ища то, чего нет и нигде не найти.
Я смотрю на него – на его губы, слегка напрягающиеся при каждой строке, на пальцы, слишком крепко сжимающие телефон. Синие синяки на его костяшках должны были сделать его более суровым, грубым, но вместо этого они добавляют ему нежности.
Джуд – как потрепанный роман, с потертыми краями, но все еще достойный прочтения.
— Чувствуешь ли? — спрашивает он, смягчая тон. — Как треск внутри, раскол, под тяжестью грез и пути?
Слова проникают в мою кровь, как медленный, тихий наркотик, теплый и тяжелый. Я кусаю губу, пытаясь удержаться в настоящем, удержать эту редкую мягкость. Я просто хочу остаться здесь еще на немного. Где возможности мира снова кажутся бесконечными и не такими чертовски устрашающими.
— Взгляни на себя, — шепчет он, отрывая взгляд от телефона и встречая мой, его брови дергаются. — Прорастаешь сквозь каждый из швов. Разруха цветет, расцветая из собственных оков.
Я встречаю его взгляд, не зная, что сказать, и даже не зная, нужно ли что-то говорить.
Между нами есть что-то нежное, хрупкое и невысказанное, как само утро – начало, конец и что-то еще, что никогда не сможет существовать за пределами нашей вселенной.
— Черт, — шиплю я, когда гаечный ключ в моей руке выскальзывает и с грохотом падает на бетонный пол.
Резкий лязг возвращает меня в реальность, прорезая туман воспоминаний, как холодная струя воды. Я сильно моргаю, пытаясь сосредоточиться, пока знакомый запах моторного масла и металла окутывает меня, как старый друг.
Я наклоняюсь, чтобы поднять инструмент, задерживаясь на мгновение, чтобы подумать, не ударить ли им себя по голове, прежде чем выдохнуть с досадой.
Вот почему мы не позволяем воспоминаниям захватывать наш мозг, когда работаем с инструментами, Фи.
