Снежинки падали с тяжёлого неба, подчёркивая монотонность окружающих окрестностей, белеющий ковёр, лежавший на земле, выглядел до ужаса блёклым и не представляя собой абсолютно ничего экстраординарного, ибо также являлся частью этого серого мира, наполненного вечной банальностью и сулящего существам, населяющим его, лишь сплошные беды. Выход из всего этого мрака, может, и имелся, но смысла идти по нему, отправляясь навстречу неизвестности, просто не было — как не было его и оставаться.
Откуда-то послышались душераздирающие вопли, что, словно ножи, прорезали нерушимое безмолвие. Ну вот — теперь хоть какое-то разнообразие, нарушающее эту гадкую, спокойную, но такую раздражающую тишину.
Однако у Эммы отсутствовало всякое желание копаться в подробностях непонятного происшествия, разузнавая их, выясняя причины, следствия, разыскивая виновников — нет, главным для неё было просто добраться до дома. Добраться неспешно, машинально, не обращая внимания ни на что, ведь бытовые дела не ждали, а значит, тратить время, отвлекаясь на какие-то якобы странные события, не следовало ни в коей мере.
Так Эмма, погруженная в свои невесёлые мысли, и вернулась бы в опостылевшие ей четыре стены, если бы совершенно внезапно её не остановил человек — мужчина лет пятидесяти, лицо которого чудовищно исказила гримаса страха. Тело незнакомца безустанно содрогалось, паника отчётливо различалась в каждом его движении, в каждом лихорадочном жесте. Кажется, ему было абсолютно всё равно, кого он остановил, ибо страх неясной пеленой затуманивал его разум, напрочь искажая видения, управляя всем его существом.
Резкое прикосновение чужой руки к её ладони заставило Эмму обернуться и, одарив незнакомца безучастным взглядом, совершенно спокойно спросить:
— Что-то произошло?
Некоторое время мужчина ошеломленно взирал на Колдвелл, лицо которой выражало полное безразличие к происходящему, несомненно, тут же повергшее его в изумление. Девушка определённо слышала, что неподалёку что-то происходило, но реакции у неё на это не было ровным счётом никакой — а это явление, уже явно выходившее за рамки привычных норм, не могло не удивлять.
Впрочем, вполне вероятно, что или у него, или у Эммы имелись серьёзные проблемы с психическим здоровьем. Всё-таки за два года бессмысленного существования вполне легко поддаться безумию, окунувшись в море собственных несбыточных желаний и тяжких мыслей, выкарабкаться из которого представлялось невероятно затруднительным.
Придя в себя, мужчина залепетал обрывистые фразы, словно ребёнок, оправдывавшийся перед строгой матерью за очередную поведенческую провинность:
— Там… Горят… И я им ничем не могу помочь. И большая часть из них — дети…
Слов он произнёс чуть больше, но слишком невнятной была его речь, в результате чего Эмме удалось разобрать лишь самые основные фразы, которых, однако, оказалось вполне достаточно для того, чтобы понять, какое событие вызвало всеобщий шквал эмоций.
У людей, проживавших в маленьком обшарпанном домике неподалёку от фермы, случился страшный пожар. На их душераздирающие крики сбежалось как минимум полдеревни — и все паниковали, в отчаянии метались, пытались потушить огонь самостоятельно, но не могли. Пламя значительно превосходило всех их вместе взятых по любым характеристикам.
Эмма не знала, как ей реагировать на такую вполне обыденную новость, ведь всех, кого поглотило нещадное пламя, обрекла на это судьба, изменить которую не по силам никому: ни людям, попусту тратящим свою энергию в бесполезной борьбе с огнём, ни ей, ни даже профессионалам в этом деле — всё уже решено заранее, и не следует вмешиваться, если не желаешь нажить себе ещё больше неприятностей.
И стоило ли идти туда, пытаться помочь людям, присоединяться к их крикам и беспорядочным метаниям? Определённо нет. Это бессмысленно.
Эмма не ответила незнакомцу, лишь одарив того взглядом, полным наигранного сочувствия. Или не наигранного — она не знала. Как не знала, куда ей идти, ибо непосредственно участвовать в спасательных операциях, находящихся в самом разгаре, у неё отсутствовало всякое желание, а бросать человека, повергнутого в такое паническое состояние, не позволяло воспитание.
Колдвелл растерялась. Она стояла на месте, раздумывая, что делать, периодически бросая мимолётный взгляд на мужчину. Лицо незнакомца же ещё сильнее исказилось ужасом, глаза заблестели в порыве внезапного отчаяния:
— Мы не можем стоять! — неожиданно воскликнул он. — Мы должны помогать людям, ведь все мы здесь — друзья!
Человек снова судорожно схватил руку девушки, после чего та, окончательно решив, что оставлять его в беде предельно непорядочно, двинулась следом. Внутренний голос сразу же устроил громкий протест, но Эмма его уже не слушала — она просто шла вслед за паникующим мужчиной, совершенно не пугаясь перспективы возможных серьёзных ожогов или даже гибели в жарких огненных объятиях.
В скором времени Колдвелл вместе со своим проводником уже стояла около небольшого домика с дощатой калиткой, слегка обшарпанными стенами и облезлой крышей, окружённого глухим забором.
