Девушка поморщилась: в её голову, обременённую тяжкими думами, закралась отвратительная мысль. «С его новой женой»… А ведь Томас тоже мог найти другую женщину, вновь жениться, навсегда забыв о Роуз, навеки оставив одну её личность в горьком прошлом. В любой день. В любой момент…
И Эмма упорно отказывалась мириться с этими мыслями: она осознавала, что не сможет даже смотреть на отца, ведущего под руку чужую даму, а тем более — чувствовать её постоянное присутствие рядом с ним. Даже если найдёт отдельное жильё, даже если не будет видеться с отцом, она не сумеет спокойно переносить такое предательство. Откровенно не сумеет.
День разгорелся, но небо, утром сиявшее чистой голубизной, покрылось мясистыми тучами, наполнилось тяжёлой влагой, утонуло в холодных красках. Снега не было — только облака, густые, массивные, грузно нависали над угрюмой деревушкой.
Кот всё мяукал, поскрёбывая по двери своими коготками, настойчиво просясь в любимую комнату. Но его не пускали. И зверёк по-прежнему недоумевал, почему, за какую провинностью или шалость с ним так обходятся.
Эмма и Мартин, теперь прекрасно понимавшие друг друга без слов, молчали. Мысли захлестнули их, унесли в хрустальные глубины, погрузили на песчаное дно прошлого.
Диалог получился безмолвным, но душевным. Кажется, им удалось разделить чувства друг друга, понять того, что скрывалось от них за мутной пеленой неведения, что не давало высказать вслух стеснение. Тишина всё сделала за них. Открыла нужные полки, убрала лишнее, достала необходимое — всё расставила по местам, наведя идеальный порядок.
По окончании диалога у Эммы возникло ощущение, будто Мартин что-то замышляет. Что-то, связанное с их чувствами, воспоминаниями. Наверное, что-то интересное, а может, и нет — девушка даже примерно не предполагала, что это могло быть.
Эмма, и без того отнявшая у Мартина много времени, не стала задерживаться. В два часа дня она таки отправилась домой, пересилив упорное нежелание ступать в родные стены.
Вновь охваченная ужасом, девушка сразу же поплелась в свою комнату и, отгородившись от всего, что происходило в тот момент доме, глубоко ушла в себя.
Ночь медленно надвинулась на деревню, бережно укутав неказистые домишки, помутив густое снежное пространство. Она ступала мелкими шажками и всё глубже погружала селение в своё безбрежное чёрное море.
Эмма не спалось. Она сидела в своей комнате и, апатично глядя на мутнеющие окрестности, перешивала очередной бабушкин наряд. Увлечения не было. Энтузиазма тоже. Главное — хоть чем-то себя занять, хоть немного скрасить нудную, испорченную мучительной бессонницей ночь.
Эмма шила медленно, тщательно, стараясь не допустить ошибок, кропотливо подходя к столь важной работе. Она не шумела: любой, даже самый лёгкий шорох мог отвлечь отца, находившегося не в духе, от его бессмысленных дел. А этого делать было нельзя — ни в коем случае, ни в коей мере.
Руки машинально работали, на лице застыла неподвижная, неестественно спокойная маска — не дрожал ни один мускул, и лишь в глазах отчаянно металась грусть, пленённой птицей пела и диким зверем завывала тоска. Но Эмма её не слушала, продолжая своё нехитрое занятие, делая очередной ровный, тщательно высчитанный стежок. Порой она колола себе пальцы, ощущала легкую отрезвляющую боль, но всё с тем же упорством трудилась, не смея останавливаться. А птица-тоска всё билась о непроницаемую клетку, цепляясь хрупкими лапами за прутья, ломая перья, царапая повреждённым клюв.
Но внезапно лампа, водружённая на запылённую тумбу, замигала угрожающими отблесками; огонёк отчаянно задрожал и, резко взметнувшись, погас — как в страшных кошмарах, как в фильмах, которые Эмма некогда любила смотреть на ночь вместе с друзьями. Странное леденящее чувство охватило девушку, что-то заметалось в её груди, руки сжались, невольно отпустив неготовое изделие. Ей внезапно захотелось спрятаться. Неважно, где, но укрыться, поскорее укрыться, чтобы не встретиться лицом к лицу с неведомым, таящимся во мраке.
Сердце Эммы билось предательски часто, тревога накатывала на неё неприятными ледяными волнами: она словно чувствовала, что вот-вот произойдёт нечто безумное, ужасающее. Чувствовала каждой клеточкой тела. Каждой частичкой сознания, дававшего ей абстрактные подсказки.
Девушка внимательно оглядывалась по сторонам, силясь отыскать неизвестное, но ничего не выходило. Что-то, погасившее лампу, безумно напугавшее беззащитную девушку, не показывалось. Притаилось. Ждало.
Послышались шаги. Медленные, скользящие, словно шорох опадающей листвы, словно шелест снежинок, падающих с погасшего неба. Эмма, до смерти напуганная, закрыла глаза дрожащими, липкими от холодного пота ладонями. Шаги звучали все громче, тишина становилась гнетущей — даже отец, которому тоже не спалось в столь поздний час, затих.
