Страх, смешанный с болью, опутывал её тугими нитями, птица, что билась о клетку во сне, пробудилась в реальности. Эмма отчаянно жаждала снова увидеть мать, хотела извиниться перед ней за всё, желала сказать заветные слова, которые столь не вовремя завертелись у неё на языке. Но поздно. Шансов больше не было.
Ветер, бесновавшийся на улице, резко распахнул окно, ворвался в комнату стремительным порывом, беспорядочно раскидал изрезанные ткани. Но коже Эммы от холода стали проступать мурашки. Ей бы следовало встать с кровати, закрыть окно, но, скованная ужасом, она не решалась, а может, просто не желала — она и сама не знала.
Девушка тихо лежала, затуманенно глядя на ненастье, творившееся за окном, покорно ожидая, пока легкой поступью зашагает утро и покроется розоватыми проблесками густо-чёрное небо.
Похороны Роуз Колдвелл состоялись три дня тому назад. Не было пышных церемоний, пафосных слов, театральной музыки — только боль и спокойствие, вечное, непоколебимое спокойствие. Всё прошло слишком скромно, но, скорее всего, отпечаталось в памяти Эммы на долгие годы.
После погребения девушку начали преследовать странные чувства. Что-то будто рвало её изнутри, жаждало выбраться на свободу, показать всем свой истинный облик — как та птица, заключённая в клетку с непролазными прутьями. Эмму часто тянуло на кладбище, она пыталась сопротивляться, больше отдавать себя делам — но не всегда успешно. Работа шла хуже. Гораздо хуже.
Сначала она отправилась к Мартину, надеясь вновь увидеть, как его пальцы касаются гитарных струн, услышать его ласковый голос, обрамлённый чарующей музыкой, вступить с ним в задушевный диалог. Но юноши не оказалось в деревни. Его дядя сообщил, что срочные дела вынудили Мартина покинуть глухие края, и Эмма не удивилась. Она понимала, как мало, просто ничтожно мало значила какая-то захолустная деревушка в жизни молодого, постоянно развивающегося музыканта, несмотря на то что в душе искренне надеялась на его скорейшее возвращение.
Оставшись в одиночестве, Эмма совсем запуталась в себе. Она не знала, куда ей податься, где спастись от навязчивых тревожных мыслей. Девушка плохо спала, практически не ела, а на работе постоянно отвлекалась, углубляясь в себя или начиная пристально прислушиваться к незначительным звукам.
Ей становилось легче только тогда, когда мерными волнами нахлынивала апатия, когда окружающее обретало однообразные серые оттенки, когда в голове назойливыми мухами начинали крутиться слова о неизбежной судьбе.
Но теперь все это было ненадолго. Несмотря на то что Эмма прекрасно осознавала правдивость этих слов, ей они ничего не давали. Она больше не хотела их слышать. Не желала даже произносить про себя, таким образом обманывая свои чувства, закрываясь в искусственный панцирь, — без них ей было комфортнее.
Но теперь, когда Эмме после длительных мучений удалось уснуть, ситуация ухудшилась: теперь, помимо тоски, скорби и некоторого страха, её начало терзать чувство вины. Девушка считала себя предательницей, трусливой, мерзкой, не способной даже помочь матери в трудные моменты её жизни. Слова, сказанные Роуз в том кошмаре, не выходили у Эммы из головы, мешая ей даже встать с кровати, не давая приступить к каким-либо действиям.
Но неожиданно внимание девушки привлёк странный звук, донесшийся с гостиной. Её тело упорно отказывалось подниматься с кровати, голова казалась удивительно тяжелой, но, сделав огромные потуги, Эмма всё же переселила себя. Там что-то происходило. Определенно. И теперь, после абсурдного кошмара, одно воспоминание о котором заставляло невольно содрогаться, девушка не могла оставить странности без внимания.
Тихонько подкравшись к гостиной, приоткрыв поскрипывающую деревянную дверь, Эмма, охваченная тревогой, вгляделась во тьму, нарушаемую блеклым светом настенной лампы. Странная картина предстала её глазам. Странная, печальная, душераздирающая.
Девушка увидела Томаса. Нет, не того безжалостного монстра, что некогда с безрассудным отчаянием избивал несчастную Роуз. И уж тем более не того веселого папу, планировавшего большую семейную прогулку, составлявшего список необходимых покупок. Её глазам предстал откровенно несчастный человек. Прижавшись к холодному полу, он рыдал, словно малое дитя, сотрясаясь истощенным телом, не обращая внимания на происходящее вокруг. При каждом содрогании из-под его одежды отчетливей выпирали кости, создавая удручающее зрелище. Горе убивало его. И он был одинок, чтобы с ним справиться. Слишком одинок.
Сначала Эмма хотела кинуться к нему, успокоить, поговорить по душам, но потом одумалась. Смущение, охватившее девушку в решающий момент, взяло верх над всеми её чувствами: ей казалось, что она увидела что-то непристойное, неприличное, что-то, куда ей не позволено было вторгаться, чему не следовало мешать. Сейчас было не время. Совсем не время для обсуждения чувств, поддержки — всё это, как решила дочь, нужно сделать позже, когда Томас немного опомнится, соберётся с собой, со своими мыслями.
