А дальше и вовсе произошло нечто странное. Комната, погружённая во тьму, заиграла множеством красок, закрутилась в круговороте, покрылась сверкающими блёстками. Какие-то волны, окрашенные в кроваво-красный цвет, внезапно нахлынули из ниоткуда, захлестнув неприметную комнатушку в свои глубины.
Эмма решительно не понимала, что происходит. Она вроде бы и находилась в помещении, но алая вода её не касалась — лишь плескалась вокруг, поглощая немногочисленную дешевую мебель. Девушке хотелось пронзительно закричать, позвать на помощь, однако крик, казалось, застыл в горле неприятным комом, лишив её дара речи и возможности действовать.
Единственное, что оставалось теперь делать, — наблюдать, как бесшумно пляшут кровавые волны, как переливаются на стенах спальни краски, и слушать, как подкрадывается скользящими движениями нечто кошмарное.
Эмма застыла на месте, тщетно пытаясь разобраться в происходящем. Но ничего. Всё оставалось таким же абстрактным, непонятным и безумным — словно игра взбунтовавшегося воображения.
Неожиданно послышался шумный вздох, сменившийся срывающимся шёпотом. Нечто выбралось из кровавых глубин, и скользкие мёртвые пальцы, обрамлённые ножами-когтями, крепко схватили живые, тёплые девичьи руки.
Девушка хотела вскрикнуть, но снова не смогла — получился лишь тихий, вымученный стон, напоминающий скулёж несчастного щенка.
Существо развернуло Эмму к себе, и, увидев истинный лик гостя, Эммы в очередной раз содрогнулась от ужаса. Это была Роуз. Призрачная Роуз. Но не такая, как в фильмах, книгах или телепередачах: лицо её было человеческим, только мёртвым, руки — тоже, а вот тело скорее походило на туловище морского чудовища, что, как нетрудно догадаться, обитало в глубинах кровавого моря. На руках — когти-лезвия, норовившие вонзиться в горячую плоть. И всё такое странное, расплывчатое, абсурдное.
Тем не менее руки, крепко прижимавшие Эмму к отвратительному туловищу, покрытому чешуёй, казались родными. Они принадлежали её матери. Единственной, неповторимой, горячо любимой матери. Быть может, она пришла с миром?
— Мама… — с огромными потугами выдавила из себя Эмма, пытаясь вырваться из цепких рук. Напрасно: существо держало слишком крепко, причиняя девушке боль, стремясь слопать ей все кости.
— Тварь, — внезапно процедила сквозь зубы Роуз, и слова её прозвучали, словно удар ножом, словно лезвие, вмиг пронзившее душу и тело.
Впрочем, это только Эмме казалось, что говорит существо: на самом деле, слова произносила она сама, но в то же время она же и знала, что мать таким образом хочет обратиться именно к ней. К своей дочери, на которую раньше никогда не держала зла…
— Предательница! Ненавижу тебя! Убью собственными руками! — отчаянно вопил голос, ярость в котором шипела, пенилась, безудержно клокотала. Эмма все чувствовала. Прекрасно чувствовала. Ясно ощущала, как рокочет буря негодования, вырвавшегося из невидимого барьера между ней и матерью.
Она — предательница. Жалкая, ничтожная трусиха, не защитившая мать, даже не попытавшаяся как-то уладить семейный конфликт, — ведь в прежние времена у неё это получалось восхитительно. Родители порой просили у неё помощи, говорили, чтобы она научила их, показала, как у неё получается так легко сглаживать стычки. Она учила, но бесполезно: такой талант даётся не каждому. И полагая, что Эмма им владеет, Колдвеллы, оказывается, ошибались, жутко, катастрофически ошибались.
Но уже поздно. Призрак Роуз пришёл, чтобы сообщить о ненависти, чтобы заставить дочь чувствовать то же, что не так давно ощущала мать. Ненависть к себе. Жгучую, испепеляющую, затмевающую взгляд.
Пальцы медленно скользили по рукам девушки, покрывавшимся леденящими мурашками. Кровавое море, по-прежнему окружавшее мать и дочь, кипело — кипело бесшумно, но с такой же ненавистью, с таким же безумием, с каким разрывал голову Эммы загадочный голос.
Но вот всё стихло, резко, внезапно — как после выключения телевизора. Эмма открыла глаза, пытаясь понять, что только что произошло.
Вокруг стояла мертвая тишина. Комната выглядела так же обыденно, как и всегда, и никаких призраков, намеревавшихся убить Эмму, никакого моря, разливавшегося кровавыми всплесками, в ней не было.
Безмолвие нещадно давило на барабанные перепонки, заставляло разум мучиться, велело вновь обрисовывать те смутные картины. Эмма догадалась, что все они — лишь сон, обыкновенный кошмар, какие девушке раньше доводилось видеть не один раз. Его не следовало вообще принимать всерьёз. Обычная игра воображения — не более. Этот абсурд желательно было забыть и больше не вспоминать — как все кошмары, порой рождающиеся в воображении глубокими ночами.
Но Эмма знала, что не сможет выбросить это из своей головы: такое обычно не забывают. Мысли о предательстве, о собственной трусости и никчемности теперь не давали ей покоя, и она осознавала, что продолжаться это будет не один день.
