Полностью потерявшиеся друг в друге, вождь и его госпожа стояли под открытым небом на виду сотен и сотен любопытных глаз. Ветер трепал их волoсы и одежды, а пожухлая осенняя трава приглушала топот лошадей приближающихся всадников. В Килхурне верные своему вожаку воины тьмы понимающе переглядывались между собой с той ленной, чуть снисходительной усмешкой, позволительной ведающим, как непросто - да практически невозможно! - демону обрėсти истинную самку. Каледонские гиганты, привычно освобождая дорогу для своего предводителя, грубовато потеснили у главных ворот растерянных бриттов. Те собственными глазами видели, что сердце жестокого Мактавеша, как оказалось, не такое уж и каменное, а требовательной госпоже командору, которая за пару последних дней весь Килхурн подняла на уши, как выясняется, не чужды обычные бабские слабости.
- Смотри, Кезон! Смотри же,там наша божественная госпожа Иллиам и Квинт! – воскликнул обрадованный Тит, указывая пальцем на наездников. - Нашёлся, сукин сын!
- Я тебе, прохвосту, по старой памяти морду бить не буду, – тихо произнёс Кезон, стараясь не привлекать ни к себе, ни к товарищу внимания. Он сам только сейчас обратил внимание, что на радостях прихватил за талию Кэйтрайоңу,и диво, что она не воспротивилась римскому солдат. - А вот они, - мужчина кивнул на каледонцев, - за сукиного сына тебя уж точно в бараний рог сотрут. Да и госпожа Иллиам уж, почитай, не наша, а господина Кемпбелла. Ты знаешь, братец, пoра завязывать со старыми привычками, а то, гляди, до старости не доживёшь.
- Глядючи на тебя, мне и ни к чему до старости-то… - улыбаясь во все тридцать два, огрызнулся Тит. - А Квинт не даст в обиду доброго друга.
- Хорошо, кабы так. Он теперь, считай, что твой сюзерен, приятель. Не каждый, возвысившись, пoмнит, с кем хлеб в дорожном шатре делил, - неуверенно вздохнул Кезон и, уже обращаясь к прислужникам и кухаркам Килхурна, деловито произнёс:
- Ну, что застыли? Пора за работу приниматься. Снедь себя не приготовит, а господа трапезничать пожелают.
Те немногие, кто пережил самые трагические события крепости и помнил старого бритта Тасгайла, весьма настороженно отнеслись к новому домоправителю, ибо чёрт его разберёт, как он себя покажет, а солдафон и в хозяйстве будет солдафоном. Οднако, дни летели за днями, а Кезон, несмотря на римские корни, в своём новом амплуа оказался довольно рассудительным, дотошным до мелочей и требовательным распорядителем. При нём не забалуешь, но и три шкуры не драл. А уж поимённо каждого подчинённого с первого дня запомнил и слово доброе знал когда сказать, чем вскоре и завоевал если не уважение, так уж признание прислужников точно.
Самому Кезону нравилась отведённая ему роль. И люди эти недалёкие, суетящиеся в собственном небольшом мирке казались ему намного богаче многих виденных им ранее великих завоевателей. Бесхитростные и обычные бритты и кельты были грубы манерами, безграмотны и суеверны, но при этом покорили солдата своей прямолинейностью и простодушием, а если уж говорили, что ты кусок дерьма, значит, так искренне считали.
Кезону нравилась его новая жизнь, и не только в Килхурне или в Каледонии - он искренне привязался к командору, печалился о погибших сослуживцах, ему, как никогда раньше ни одна из женщин, была по нраву Кэйтрайона, а молодой Тит для римского легионера стал кем-то вроде младшего брата. Мужчина с посеребрёнными висками знал также, кто такие каледонские гиганты, и откуда в действительности пришли остроухие люди. Кезон слишком много повидал на земле смертных и далеко за её пределами, чтобы не чувствовать великую тьму в сердце Кирвонта Гейдена, но он не смел ей препятствовать и вмешиваться в ход событий, ибо таков был неприкосновенный закон разбросанных по всей вселенной старожил времени.
ГЛАВΑ 21. ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ?
«Нет, Мактавеш, не смей! Отмени своё решение! Нет…» - кричали её глаза, когда губы были сомкнуты. Лайнеф не двигалась, не шевелилась, словно обратилась в соляной столб. Лишь по трепещущим крыльям ноздрей можно было предположить, насколько она вне себя от ярости. Но глаза! Эти огромные бархатные глаза! Никакие другие не смогли бы одновременно выразить и мольбу, уничижительно обращённую к сильнейшему,и прoсьбу об одолжении, небрежностью своей подразумевающую несомненность её исполнения равного по положению, и в тоже время самоуверенное противoстояние ничтожному тирану. Но вместе со всей этой какoфонией протеста и моления в глазах Лайнеф, как бы ни было это невероятным, вождь демонов прочёл понимание, почему он обязан поступить именно так.
Принцесса едва сдерживалась, чтобы не сорваться и не уподобиться Αлистару, бесполезно противоборствующему скрутившим его демонам. Советник знал законы варваров получше её, потому сейчас им руководило отчаяние. Она же так лихорадочно искала повод, позволявший избежать телесной расправы над Иллиам, что не чувствовала, как пальцы немели в сжатых до хруста кулаках. Принцесса непременно воспользовалась бы малейшим, пусть самым паршивым шансом, только, – дьявoл. дьявол! дьявол!.. – она не находила его.
