- Кэйтрайона, закончишь с кладoвой, вечером доложишь Кезону, чего не хватает из провизии. Ступай. Анаид, завтра с рассветом возьмёшь несколько пиктов, на стройке от них всё равно толку мало, на охоту в лес пойдёте. Кезон, вели прислужникам еду разносить, люди голодны. Час на отдых, затем продолжим. Зима близко. Εсли не успеем подготовиться, Килхурн останется уязвим.
Вполне может статься, что из всей этой ситуации Тит вышел бы без малейших потерь, если бы не тот паренёк, которому легионер наказывал исчезнуть. Возможно, из-за несмышлености или намеренно, но он дёрнул Тита за край рубахи, привлекая к себе внимание:
- Дядька, а дядька, я обратно не потащу. Мне кухарка и так уши надрала за то, что стащил,так что вот, -паренёк поставил у ног Тита кувшин с элем, достал из-за пазухи лепёшку, шмоток вяленой оленины, обёрнутый промасленной тканью, и пихнул в руки легионера, после чего с чистой совестью понёсся к сверстникам.
- М-да… - промычал разоблачённый солдат, понимая, что влип. – Командор, я…
- Кезон!
Нет, она не повысила голоса. Ровным, деловым тоном командор распоряжалась, будто гнев не трогал её, и речь шла о чём-то повседневном и житейском:
- Титу сегодня горячей еды не давать, пусть ест то, что принёс мальчишка. Не устраивает работать с каменщиками? Выдай ему лопату, составит компанию каледонцам, – она посмотрела в лицо провинившемуся воину. – Будешь работать с землекопами. Узнаю, что и там отлыниваешь, переведу на чистку отхожих мест и конюшен пожизненно.
- Есть, командор, - отчеканил легионер. Но самым поразительным оставалось то, что он чувствовал собственную вину. Вроде, что там, по сути-то мелочь, ну, подумаешь, передышку себе устроил, отлучился ненадолго, однако под разочарованным взором декуриона римский солдат преисполнился невероятным стыдом. Οн вдруг обозлился, но не на неё, а на себя, чёрт возьми!
– Командор, больше не повторится.
Тит мог бы и не говорить, Лайнеф знала, что не подведёт. Как никто иной, она отлично знала каждого из своей турмы, каждого из когда-то двадцати девяти смертных воинов, в живых из которых осталось только двое. До самого конца между ними останется невидимая, но нерушимая связь. Потому с такой непринуждённостью им с Титом удалось помочь и устроить встречу Кезону с Кэйтрайоной. Она могла не отправлять легионера на тяжёлые работы, потому как, стоило посмотреть ему в лицо – и становилось достаточно. Но и он знал, он очень хорошо знал, что не оставил ей выбора, ибо то, что связывало их одних, невозможно объяснить мирянам. Как могут понять они, озабоченные лишь собственным выживанием, что в адовом месиве бесчисленных сражений рано или поздно души солдат затягиваются в тугой целостный узел, в прочную нерушимую цепь? Что помимо общеизвестной присяги, данной сюзерену,императору, королю, есть другая, бессловесная, но она-то, пожалуй, самая важная, ибо связывает чужих друг другу людей с разными религиями, национальностями, мировоззрением в единое братство похлеще любых кровных уз. Её приносят в бою остриём окрашенного кровью пpотивника меча, щитом, прикрывающим спину дерущегося наравне с тобой собрата, монолитным стремлением выстоять и вырвать из скрюченным пальцев безумной смерти жизнь. Как объяснить, что глаза солдат умеют разговаривать, тела и на расстоянии чувствуют усталость и боль истекающего кровью друга, а утрата любого из братства станет раной, которая будет мучить столько, сколько тебе отпущено богами? Эта связь невозмоҗна пониманию не прошедших ад. Тит не оставил Лайнеф выбора, она обязана была принять дисциплинарные меры,и он знал это.
- Госпожа командор! Γоспожа командор! – крики караульного со сторoжевой башни привлекли внимание всех, находящихся на дворе и внутри крепости. Сотни глаз с тревогой взирали на дозорного, сотни душ, затаив дыхание, ожидали, что провозгласит. Только он в эту секунду был их всевидящим оком, великим богом, милостивым или жестоким, ибо он, обычный сторожевой пёс, возвещал, что движется к крепости: жизнь или смерть.
Когда Лайнеф, поддавшись всеобщему волнению, с замиранием сердца ждала, что скажет караульный, сукин сын, проникшись собственной значимостью, держал паузу.
- Ты у меня там жить будешь. Говори живо! – крикнула она.
- Вождь, госпожа командор! Вождь Мактавеш возвращается! – прогремел над Килхурном радостный бас дозорного. – Οн не один. Он с...
- Молчи! Замолчи ради всех своих грёбанных святых! Ни слова больше, страж Килхурна! – ей казалось, она сказала это так тихо, что чёртов караульный не услышит. В действительности, крик её был настолько громким, что она умудрилась испугать окружающих её людей. Замок замер,и время на миг остановилось. Отсутствующим взглядом Лайнеф обвела облегчённо вздохнувшую челядь, невидяще вскинулась на демонов, Тита и Кезона, нервным жестом дрожащей руки поправила волосы, которые тут же на ветру вновь растрепались и раздражающе принялись щекотать лицo,и, повторив: «Молчи, cтраж. Молчи молю тебя», направилась к лестнице, ведущей на верх крепостной стены.
