Если бы Аарон оглянулся назад, то увидел бы, что прямо сейчас он отбрасывает не одну, а сразу четыре тени, и три из них медленно, подобно змеям, движутся вокруг его шеи.
Аарон вытер со лба испарину и пошел на шепот, как на зов, но теперь в иной роли. Во сне Аарон стал безвольной жертвой, тупой марионеткой, принявшей предложение и горько за то поплатившейся.
Едва уловимый смрад вновь вплелся в пропитанный сыростью и запахами тины воздух. Вновь проник в нутро выжлятника. Сон и явьналожилисьдруг на друга, как две части полотна, изукрашенного топорным шитьем,изуродованногожестоким сюжетом.
Сокрытая зарослями камыша, у самой воды,его ждала женщина с волосами цвета осенней листвы, с рогами, выглядывающим из-за её плечей угольно-черным полумесяцем. Ждала во сне или ждёт сейчас? Сон и явь наложились друг на друга, ноАарон больше не задавался вопросом,для чего пробирается к воде, не обращал внимания на усиливающийся смрад. В одном он был уверен на все сто – в хорошо заточенной стали.
Он закрыл глаза и увиделвенок из горящих осенним пламенем листьев, увидел тонкие пальцы, едва касающиеся водной глади.Памятьдетально обрисовалаему незнакомку.Намощной шееАарона выступиливены.Онзнал,чем кончился тот сон, непомня,как давно он его видел и видел ли его вообще. Женщина была у воды тогда, она находится у воды сейчас.Ждет его.
Аарон знал, чтоеёплатье расшито не так, как принято вНортмаре, не так, как женщиныОддландаобычноукрашаютодежду. Выжлятник знал, что женщина подобно древним жрецам выкрасила в алый половину лица, и знал, что никогда прежде не видел и более никогда не увидит украшений затейливее тех, что носила и носит незнакомка.
Верзила зажмурился и вновь увидел женщину. Она не смотрела на него, но знала, что он рядом.Между ними была связь,и человексекутораГорста видел её в былом кошмаре.
Никто прежде не сталкивался с колдовством. Никто не бывает готов к встрече с ним. Те, кто пойдет этой дорогой после Горста и его людей,научатся ставить под сомнения собственные воспоминания и отделять правду отолжи, носейчас каждый выжлятник шел навстречу собственной погибели и не осознавалодного:всерешения уже приняты без их согласия, все кости брошены на стол и агнцев для заклания определили без ведома самих агнцев.
Женщина гладила воду черными, как сажа,пальцами и всенашептываласлова незнакомойАаронупесни.
Сеё тонких губ не сходила усмешка.
–Подойди ближе,– прошептала онанизким голосом, –тебя мучит жажда, так напейся вдоволь из моей реки. Прими мою любовь, и я дам тебе то, чего ты так сильно жаждешь. О твоём преступлении забудут, Пауль. Тебе не понадобится скрываться от прошлого. Или прими смерть от рук тех, кто принял меня, мою власть и мою любовь. Что выберешь?
Из-за голенища сапогавыжлятник извлекнож. Он не привык чего-то бояться, аесли до такого доходило, не имел привычки отступать.
Медленно и почти беззвучноАарон пробирался вглубь зарослей. От воды тянуло илом и сыростью, а её плескстановился громче. Выжлятник аккуратно перешагнул глиняный кувшин, не сомневаясь, что здесь его оставила та женщина с тонкимии, как лед, холодными пальцами.«Хорошо, что заметил», –подумал Аарони пошел дальше, а кувшин, присыпанный сорванной осокой, так и остался лежать позади него.
Сквозь камыши он увидел её. Сидящую у воды,напевающую свои песни. Все это Аарон уже видел и знал, что будет дальше.
– Что же ты прячешься? – спросилаженщина. –Ты хорошо подумал над ответом? У тебя было достаточно времени.
Человексекутораперехватил рукоять ножа поудобнее и ринулся на незнакомку.Однажды она уже утопила его в Серебряной Реке. Аарон не привык бояться,и тем, кто его напугал,он никогда не давал спуску.
Кричали чайки. Нависшее над землямиДидерикаЛангесолнцеклонилоськ закату. Аарон стоял в воде,и его сапоги увязли в иле по самую щиколотку. Смрад резал глаза. Аарон не обнаружил никого кроме утки со свернутой шеей, по мокрым перьям которой вовсю ползали насекомые.
– Сука, – произнес он, –что происходит?
За спиной Ааронавнепроглядныхзарослях камышас характерным хрустом проломился прикрытый осокой кувшин.
Тридцать шесть лет Горст топтал землю и жадно втягивал ноздрями воздух Нортмара, а затем и Оддланда. На тридцать седьмом году жизни секутор имел в своем распоряжении грамоту с оттиском перстня Одда Бауэра, сорок крон, хранившихся в банке Кальтеграда, седло, меч и двух ослов в подчинении.О последнихон говорил всякий раз, стоило кружке пива угодить к нему в руки, а ослиной моче, по ошибке принимаемой в Оддланде за пиво, покрыть пеной его усы. За глаза он клеймил Аарона и Рейна ослами, ишаками, а иной раз и хуже, но считал ли он своих людей столь никчемными?
