Бабкина выходка развеселила мужиков, развеселила всех, за исключением Ансгара и молодого выжлятника. Те о чем-то еле слышно беседовали, и Вша, перехватив поудобнее веревку, ускорил шаг. Вшу возмущало, что уважаемый человек вот так запросто разговаривает с секутором. Мальчишка решил убедиться, не сговорились ли они, не замыслили ли они чего против Сестер.
Воздух наполнился ароматом Материнского Молока, а это значило лишь одно – они идут близ священного Холма, рядом с местом, где ночью была принесена новая жертва Царице.
– Что будет дальше? – секутор говорил с пугающей отстраненностью.
– Дальше будут жертвы, и Вы приклоните колено, примете Матушку.
Ансгар был возбужден. Таким его можно было видеть не часто.
– А дальше?
– А дальше Царица откроет Вам свое имя.
– Имя?
– Имя. Это великая честь.
Вша знал имя Царицы и гордился своим знанием. Мальчик убедился – Ансгар не замышляет ничего дурного, и подошел еще ближе. Выжлятник окинул его холодным оценивающим взглядом.
– Спроси его, – Ансгар ткнул Рейна локтем в бок и ухмыльнулся. – Спроси его, ты же хочешь спросить.
– Про Аарона?
– Я размозжил голову этого человека камнем, – Вша поднял руку и замахнулся ей. Вышло скверно, и он повторил. Прямо как на берегу Хельги, – вот так.
– Поздравляю, – Рейн отвел глаза, – многие пытались, и только у тебя вышло.
– Он отважный паренек, – заметил Ансгар. – Сестры помогали ему.
Вша не поспевал за взрослыми
– Зачем нам Её имя?
– Любопытный выжлятник. Ты все сам узнаешь, а пока, – Ансгар вынул из-за пояса Рейна нож. Тот самый, которым он приговорил Горста, – тебе надо избавиться от своих кудл.
– Чего?
– Режь волосы, – подсказал Вша.
– Зачем?
Ансгар пожал плечами.
– Я так решил, выжлятник. Я так хочу.
И Рейн послушно взял нож. Послушно обрезал хвост, который прежде был предметом его гордости. Теперь все это уже не имело значения.
– Так зачем нам Её имя? – повторил свой вопрос Рейн.
– Оно дает нам над Ею власть, – повторил Вша слова старого Вита. – У Ей есть власть над нами, у нас над Ей.
– Сопляк прав.
– Но это же… глупость. Власть так запросто не раздают.
– Это Материнская любовь, выжлятник, – смакуя слова, произнес Ансгар, – а любовь – это всегда доверие. Погляди назад. Там волокут нашего старосту. Он не оправдал доверие, и теперь его песенка спета.
Плотная завеса дыма таяла, а ветер из обжигающего кожу стал прохладным. Они выходили из пролеска, становясь ближе к Матушке еще на добрую сотню шагов.
Факелы, Вша, – скомандовал Ансгар. – Начинается благодать.
Сестры, плывшие по воздуху впереди процессии, исчезли, а позже и чернозем посевного поля сменил присыпанную иссохшими сосновыми иглами землю.
Прохладное осеннее утро, туман и ослепший край, пропитанный гнильем. Они зажгли факелы и, высоко подняв их над своими головами, увидели, как вдалеке, будто в ответ на их обращение, появились яркие точки, едва различимо пробивающиеся сквозь саван утреннего тумана, укрывший под собой холодную землю.
– Они ждут нас! – радостно прокричал Ансгар. – Началась благодать, братцы! Выше факелы!
Рейн не понимал, чем вызвана всеобщая радость. Младший из людей покойника Горста не видел ничего сакрального в том, что обитатели Ив зажгли факелы в ответ на их действие.
Рейн не мог разделить всеобщей радости, но и отступать ему более было некуда.
– Встреча с Хозяйкой волнительна, – подбодрил его Ансгар, – но это твое решение. Ты получишь намного больше, чем сможешь когда-либо потерять.
2
Словно во сне, Рейн видел, как в свежевырытый колодец заливали Материнское Молоко. Без ужаса и отвращения, наоборот, с сердцем, исполненным радостью, глядел, как совсем еще сопливый пацан бросился в нутро этого самого колодца.
Староста Ив объявил, что первая жертва принесена, и всеобщей радости не было предела. Холм близ деревни Ивы почти обрел смысл.
Они пили водку, плясали, и Сестры, приняв обличия прекрасных дев, танцевали с каждым из них, сношаясь с мужчинами, вытворяя такое, о чем Рейн прежде и не мог подумать, с детьми и бабами. Всем им казалось, что они участвуют в чем-то великом и праведном, но тогда младший из ганзы секуторов еще сомневался в правильности каждого своего шага, хоть он уже и видел чудеса Царицы, ощутил на себе Её любовь.
Дым от костров нитями поднимался к самому небу, и солнце светило ярче, и земля под их босыми ногами была мягче и теплее. Вымотанные непрекращающимися танцами, утомительными сношениями они срывали глотки, восхваляя Матушку, проклиная Отца Переправы.
Рейн не знал, сколько времени длился праздник, но подозревал, что течение времени замедлилось, а то и вовсе замерло. Осеннее утро стало по-летнему знойным и по-пьяному лихим. Аромат молока и сирени, запах пота и водки. Крики старосты Подлеска, которого сняли с цепи и волокли к колодцу.
