— Ничего. Документ, в конце концов, у нас. Там был хитрый самоликвидатор, но у нас нашелся правильный сапер. Вообще занимались перестраховкой: и вскрыли под красным фонарем и скопировали, сначала, вручную, а потом так… А доблестным чекистам, — всяческих успехов в их нелегком труде. Самолеты в горах, бывало, находили через десять лет при полном старании. Или вообще не находили. Ты другое скажи: как ты намерен вытягивать из него подробности?
— А надо?
— Не знаю, как в данном случае. Только в половине случаев какая-то часть передается именно так. Заучивается наизусть.
— Думаешь, будут сложности?
— Даже не сомневаюсь. Мало того, что он мужик, по всему, — кремень. Их еще и готовят, как себя вести на допросах. Любую боль терпеть. Твои костоломы из КР могут провозиться слишком долго. Быстрее забьют насмерть, чем язык развяжут. Даже на Лубянке кое-кто держался. Месяцами. Чуть ли ни годы.
— Не хотел тебе говорить, — осторожно вздохнул маршал, — не люблю я все это, до смерти. Но проблем не будет. Есть у нас кадр. Работает фельдшером в госпитале. Звать Клава. Клавдия Васильевна Топилина, в прошлой жизни Софочка Грингут. Фамилия папы, Левы Грингута. А сама пошла в маму, Дору Михайловну Кейданскую-Грингут. По отзывам, — выдающийся специалист. Талант в своем роде, даже, может быть, гений.
В обойму «узких специалистов» она попала случайно: ее узнал знакомец по тридцать седьмому году, бывший тогда подследственным. Ее тогда едва отбили, а толком говорить она начала только через месяц. Думала, всю жизнь сипеть будет, так он успел помять ей горло за какие-то секунды. Смех был в том, что они оказались коллегами по несчастью: и он добровольцем на фронт, искупил, выслужился. И она, угодившая в лагеря только девятью месяцами позже, тоже написала заявление. Благо, статья позволяла. И все уже наладилось, она пристроилась в госпиталь фельдшером, и ее работой были довольны, — а потом эта встреча. Ей объяснили, что будет в случае отказа от сотрудничества. При том, что никто из переговорщиков ее и пальцем не тронет. Да она и сама это понимала. Ее перевели в другой госпиталь, где о неприятном инциденте никто не слыхал, а госпитальное начальство получило инструкции. Использовали по прежней специальности нечасто, но несколько эпизодов все-таки имело место. Интересное все-таки дело: работой, судя по всему, вполне довольны, — а вот сказать, чтобы ценили — нельзя. И не благодарят никогда, хотя, — уж теперь-то! — польза Родине от ее умения была большая. Узнав, с кем придется иметь дело, отнеслась к предстоящему со всей серьезностью. Клиент ждал ее, надежно зафиксированный в специальном кресле и с кляпом во рту. Это была пока что не работа, а меры предосторожности: достав из малого стерилизатора щипцы, она ловко, один за одним, выдернула у него передние зубы. А то, не ровен час, возьмет, — и назло откусит себе язык. Были случаи, да еще не один. От таких, как этот вот, всего можно ждать. Только верхние — вполне достаточно. Сноровисто прижгла лунки. С неудовольствием глянула на то, как один из шести присутствующих тут бугаев, белый, как мел, зажав рот, опрометью выскочил из допросной.
Скучным голосом распорядилась, чтобы «этого» — заменили на другого, потому что толку от него сейчас все равно не будет. Дождалась сменщика. Распорядилась, чтоб клиента раздели и зафиксировали на столе. Лицом вниз. Прежде, чем его начали снимать с кресла, вышла из помещения и заперла его снаружи. Мало ли что. Вдруг не сладят. Вернулась. Очевидно, что-то и впрямь имело место, поскольку бугаи выглядели несколько вспотевшими и раскрасневшимися. Но сладили-таки.
— Знаете, что? — Сказала после секундной задумчивости. — Пиздуйте-ка вы все отсюда. Не хватало еще и с вами возиться. В коридорчике подождите, только далеко не уходите. Я крикну, когда готово будет.
Надела фартук, маску, перчатки, очки с простыми стеклами, — зрение было отменным, полторы единицы, — и нахлобучила шапочку, аккуратно упрятав под нее все волосы. Открыла второй стерилизатор, побольше. Сверла, боры для зубной эмали, электроды разных форм и, по большей части, иглы. Самой разной длины и толщины, но все из одинаково отменной стали. Были даже со шляпками, вроде гвоздей, их и забивали так же, никелированным молоточком: когда до нужного нервного узла надо было добираться сквозь кость. Хорошо шли, прямо как в гипс. Ведь в нашем деле главное что? Правильно, нервы. Ими и надо заниматься, а все остальное, — перевод материала. Прижгут, аж обуглят, а того нет соображения, что нервы тоже спалили и человек не чует ничего в этом месте. Если и болтает чего, то только от страху. Вот, к примеру, ее б воля, — так до женских организмов она бы мужиков вообще не допускала. Так и норовят залезть между ног чуть ли ни в самом начале допроса. Как медом им намазано, ей-богу. Что там делать, они сроду не соображают, — объект для работы, конечно, благодарный, но далеко не самый простой! — грязь, кровища, и часто все без толку, потому что материал портят с концами. Ты сперва дело сделай, а потом уже тешься…
