… Тут он поневоле, со всей отчетливостью вспомнил, что всю свою жизнь, в сущности, ненавидел японцев. И то имя, которое японцы дали ему, и под которым он зарегистрирован в департаменте полиции. Самая пора вспомнить, что никакой он не Такэда Иитиро. Что по-настоящему-то он Даити Уитинтин. И всегда им был. В сущности, у него было куда меньше поводов ненавидеть тех русских пилотов, с которыми вместе провоевал бок о бок три года. Которых спасал в бою и которые не раз спасали его самого. То самое чувство долга, которое так долго позволяло ему следовать скользкой тропой высших градаций лицемерия и притворства, представало сейчас в каком-то вовсе ином свете. Как клеймо, несмываемое уродство души, что заставляло его делать то, что вовсе противоречило его натуре и интересам. Пожалуй, это только увеличивало счет к пославшим его, хотя уроженцу Окинавы и вообще не за что любить наглых, высокомерных захватчиков и поработителей, направленно и последовательно истреблявших утонченную культуру его предков. В ходе так называемой «японизации».
Чудовищная мысль мелькнула — и пропала, казалось, бесследно. Слишком долгая привычка тоже становится частью натуры. Невозможно сразу же отбросить то, что так долго составляло смысл и основное содержание жизни. Вопреки всему, он считал, что вполне удовлетворительно выполнял свою тяжелую и крайне опасную работу. Но тот, оказывается, еще не закончил.
— … И я не уяснил себе: на каком основании вы решили, что у войск Его Величества в Маньчжурии недостаточно крупнокалиберной артиллерии и противотанковых средств?
— Устаревшие за много лет навыки заставили меня прийти к ложному выводу, что войска здесь вооружены почти исключительно трехдюймовыми полевыми орудиями. Совершенно бесполезными в плане контрбатарейной борьбы, и малоэффективными в противодействии танковым атакам. Кроме того, ошибочно могу предположить, что число их незначительно и не превышает одного ствола на триста человек личного состава. Теперь мне указали всю ошибочность моих предположений. Заверяю вас, господин генерал-лейтенант, что впредь не буду интересоваться вопросами, неизмеримо превосходящими мою компетенцию. Простите мои плохие манеры.
Все это он, разумеется, сказал совершенно напрасно, зато поклон в его исполнении можно было счесть мастерским. Однако же, кланяясь, он обнаружил, что спина его во многом утратила прежнюю гибкость. Ко всему прочему, она еще и не помогла.
— Вы слишком долго прожили с гайджинами, господин капитан, и утратили способность судить здраво. Я… отказываю вам в праве считать себя компетентным и запрещаю делиться с кем-либо своими лживыми и растленными выводами. Вы вообще не должны рассуждать о делах такого уровня, это глупо и чрезвычайно нескромно. Все, о чем надлежит знать вам и вам подобным, — это неоспоримая непобедимость сил Его Величества Императора в небесах, на суше и на море. Особо подчеркиваю: и в небе.
Хата с удовлетворением отметил, что при последних его словах лицо южного дикаря как будто бы онемело на миг, но он только поклонился, ничего не сказав. Хвала Богам, хватило ума. Хотя, с другой стороны, немного жаль. У него в запасе осталось еще довольно много слов, которые можно было бы высказать этому отвратительному типу.
… На этот раз и впрямь довольно. Пресловутый «Зеро», теряющий управляемость на высоте пяти-шести километров, и вспыхивающий, словно спичка, от пары крупнокалиберных пуль. И зверь, который привез его сюда на высоте в два раза большей, и все-таки далекой от потолка. Перед глазами экс-Рыбникова — Даити встала картина неизбежная, как восход Солнца.
Тяжелый Разведчик, висящий «в солнышке», невидимый ни для оптики, ни для убожества, изображающего здесь полевые радары.
И апокалиптическая картина сотни реактивных машин, заходящих на авиабазу на предельно малой высоте и оставляющих после себя только столбы черного дыма над пылающими обломками. Отдельные звенья, караулящие тех, кто все-таки успел взлететь и только начал набор высоты. Или тех, кто вернулся из полета и готовился садиться. Стремительные, как удар бича, неотразимые и безнаказанные атаки с высоты поочередно пикирующими, слетанными парами. В общем все то, что он так хорошо знал и, — без лишней скромности, — неплохо умел.
И то, чему был только свидетелем: ураган взрывов, разом накрывающий десятки квадратных километров сначала, и вал мотопехоты гвардейских и ударных армий, закованных в броню танковых соединений, — потом. Помнится еще, — он глядел на эту картину, как завороженный, поневоле проникаясь неслыханным, каким-то стихийным масштабом действа. Настолько, что забывал порой, кто он и зачем тут находится.
