В траншеях никто не сомкнул глаз. До самого утра промокшие солдаты были заняты тем, что дрожали от холода, вяло ковыряли землю, — больше, чтобы согреться, и до боли вглядывались в темноту. И почти все это время над головой глухо гудели двигатели, и гул то удалялся, то приближался вновь В это время года ночной сумрак начинал редеть в шестом часу, но ночь была пасмурная, а от размокшей земли поднимался пар.
Рядовому Осикава почудилось какое-то движение в степи, и он указал в темноту, тронув товарища за рукав. Спустя какое-то время тот, вроде бы, тоже увидел что-то. Как будто движется. Или нет?
Они не ошиблись. Двигалось, и очень скоро они почувствовали, что земля как будто бы тихонько дрожит. В темноте сверкнуло несколько вспышек, и очень скоро на позиции грохнули первые взрывы. «Бах!» — и неподалеку взлетела в воздух, переворачиваясь кверху колесами, пушка, на устройство позиций для которой артиллеристы потратили столько сил. Это издали, не подходя на опасное расстояние, начали обстрел недоделанных позиций тяжелые самоходки.
У них еще были сомнения? Казалось, на них движется вся степь, башни танков, поднимаясь над стелющимися парами казались призрачными, словно серый свет утра просвечивал через них. А потом, будто по какому-то сигналу, бесчисленные танки начали стрелять все разом, и позиции накрыл шквал взрывов. Осикава бросился в полуотрытый окоп, вжимаясь во вздрагивающую землю, потом поднял голову, — и сжался снова. Вот только что, только они были далеко, — и вдруг оказались совсем рядом, метрах в тридцати. Приземистые, не такие большие, как он ожидал, и один из них шел прямо на него. Из-за первых машин, между ними высунулись более массивные и угловатые, сумрак озарила ослепительная бледно-розовая вспышка, и соседний окоп с каким-то страшным, омерзительным звуком накрыл факел огня. Японцы наконец-то добились того прямого, бесхитростного боя, которого так долго ждали. Танки залили огнесмесью окопы, которые попадались на пути, расстреляли в упор и раздавили орудия, снесли пулеметными очередями всех, кто пытался бежать, вместе с отдельными смельчаками, не задерживаясь, пробили позиции дивизии насквозь и ушли дальше, не стремясь непременно убить всех.
Оборонявшихся словно бы прочесали частым гребнем, потому что в полосе движения на километр фронта приходилось двадцать пять — тридцать танков и самоходок.
После этого шедшие в последнем ряду грузовики оказались как бы ни опаснее всего остального: стрелки, даже не давшие себе труда покинуть кузов, мели из автоматов, не щадя боеприпасов, и полосовали очередями все, что шевелится.
Оглохший, полузасыпанный землей Осикава все-таки выбрался из окопа: то, что недавно было позицией, теперь оказалось перепахано и вновь прикатано стальными гусеницами, неподалеку, жалко задрав колеса кверху, валялось то самое орудие. А еще вокруг не было видно ни единой души, и гнусно воняло горелым мясом: верхняя часть туловища Тагути осталась почти целой, зато ниже пояса его тело было превращено в обугленные кости. Очевидно, он пытался бежать, и струя напалма достала его на излете
Но это было далеко не все и даже не большая часть: усиленная танковая дивизия, авангард 9-го Гвардейского мехкорпуса. Дальше, на неторопливо ползущих грузовиках и в пешем строю, двигалась основная часть гвардейской мотопехоты. Пожалуй, способ движения можно было назвать комбинированным: русские выскакивали из машин на ходу, пробегали резвой рысцой метров двести-триста, прочесывая местность, а потом так же, на ходу, забирались в только чуть притормозившие грузовики. И не было им ни конца, ни края.
… Он бежал, уклоняясь то в одну, то в другую сторону, чтобы заглянуть в очередной окоп или ячейку, иногда — выпуская пару-тройку пуль во что-то, Осикава невидимое. И все-таки он бежал прямо на него. К нему. Огромный, с грубым, носатым лицом, поросшим гадкой щетиной, теперь, вдобавок, забитой пылью, широченные штаны шевелились на бегу, как паруса корабля под свежим ветром, а ноги в громадных сапогах несли массивное тело с тяжкой уверенностью. И вообще что-то в нем напоминало те самые танки, что прошли здесь двадцатью минутами ранее: они явно были роднёй, хотя, может быть, и не слишком близкой. Осикава стоял, припав на одно колено и опустив к земле оскаленное лицо, положив винтовку рядом и совершенно неподвижно. Настолько, что русский заметил его, только подбежав вплотную. Вздрогнул, огромные руки его начали было вздергивать автомат, но не довели движения до конца. Солдат перебросил оружие в левую руку, пинком отправил винтовку Осикава в орудийный окоп и, пробегая мимо, наотмашь хватил кулаком по затылку. Оплеуха отправила рядового первого разряда в довольно глубокое беспамятство, но зато он остался жив: тыловые части обнаружили его и, вместе с другими уцелевшими, отправили в лагерь для военнопленных. Вообще же уцелевших после мимолетного ночного боя оказалось не так много.
