— Не следует забывать, зачем мы вообще затеваем эту… акцию. Преимущественно с целью убеждения. — Проговорил Маленков. — Основной вариант — это полсотни километров до Осаки. Чуть больше сотни до самого Токио. Если все пройдет, как нам тут расписывают физики… а лучше бы им не ошибаться… то впечатление будет самым сильным, уверяю вас. А Фукуока? Да она, по ихним меркам, у черта на рогах. Услышат-то если на другой день, то дай Бог. И поехать никто не удосужится. Вы бы еще Хиросиму какую-нибудь предложили. Или вообще Нагасаки*.
— А все-таки сам Токио? Товарищ Сталин?
— Ми многократно абсуждали этот вапрос. Нэ должно быть и тэни риска, что пастрадает император. Ни на волос падазрения, что ми целили в него. Иначе нам придется убивать всех японцев до единого… А имэнно этого ми и хотим избежать. Нэ так ли?
— С местом вылета определились окончательно?
— Планировали Находку. Остановились на Артеме. Сильная база, все необходимое под рукой, а по расстоянию разница невелика. Ну а потом почти по меридиану.
— Тогда предлагаю считать решение принятым. Кто «за»?
И первым поднял руку.
* Нагасаки — порт на Западном побережье, а Хиросима относится к городам Внутреннего моря. Утверждают, что у японцев к Внутреннему морю совершенно особое отношение, которое не может быть понято представителями других народов. Появление вражеских кораблей во Внутреннем море воспринималось, как что-то, бывшее сродни изнасилованию. По крайней мере, так было в прежние времена.
Публикация результатов Рапалльской конференции, еще раз подтвердившей общую позицию союзных держав по вопросу безоговорочной капитуляции Японии, вновь поставила на повестку дня вопрос, который глубоко расколол «верхи» японской элиты надвое: следует ли капитулировать, или речи о капитуляции не может идти ни при каких условиях.
Оснований для серьезного рассмотрения имелось более, чем достаточно. После известных событий: разгром Советами Квантунской армии, полная оккупация территории Кореи, блокада японский сил в Китае и установление полного господства вражеской авиации над акваторией Японского моря, — всякое сообщение с материком оказалось практически прервано. Мало того. Не только у Западного побережья, но и у берегов Внутреннего моря появилась и начала стремительно возрастать в числе группировка вражеских подводных лодок. Параллельно этому росту шел рост потопленного тоннажа грузовых и торговых судов Японии.
Они не знали, что группировка имеет смешанный состав, включая как американские, так и советские ПЛ. Подозрительные исчезновения судов начались даже у Восточного побережья.
Угроза полной морской блокады вставала во весь рост, а русские, не имея возможности осуществить полномасштабный десант, приступили к планомерному уничтожению промышленности и инфраструктуры страны. Непосредственным поводом для заседания Высшего совета по управлению войной с приглашенными ключевыми министрами и проходившего в присутствии императора, послужили последние события в Йокогаме.
Поначалу заседание проходило примерно по тому же сценарию, что и предыдущие, сколько их было за этот страшный месяц.
Бесконечное и нестерпимое, как путь грешной души через Чистилище, перечисление катастроф, разгромов, крахов, потерь и угроз, утрат и невзгод, завершаемое осторожным выводом о невозможности дальнейшего сопротивления. И том, что Рапалльскую декларацию надо принять. Разумеется, выставив «скромно, но твердо» ряд условий, отказ от выполнения которых является «совершенно неприемлемым». И, разумеется, первое и наиболее непреложное из них есть условие сохранения власти Императора в Японии.
В ответ эмоциональная, жесткая и нетерпимая отповедь, в соответствии с которой смерть на поле брани, — бесконечно предпочтительнее «позора капитуляции». Железный штамп, оспаривать который было немыслимо, подтверждался столь же устойчивым набором мифов-страшилок. О поголовном уничтожении и поголовном изнасиловании. О порабощении и принудительном труде. О скудном питании и обязательном оболванивании Народа путем внедрения оккупантами своих пропагандистских штампов.
Слушая эти привычные, как подъем по утрам, окаменелые формулы, Коноэ вдруг подумал, что все это они, в значительной мере, уже осуществили сами, без всякой оккупации. А если этот кошмар продлится и еще год, то угнетение далеко превзойдет самые страшные угрозы. Все шло к обычному для подобных посиделок исходу, — то есть отсутствию определенного решения, когда вдруг принц насторожился. Адмирал Нагано, — как и положено, ярый «оборонец», — на этот раз упрямо молчал. Молчание молчанию — рознь, и это был тот его сорт, когда молчат, потому что есть чего сказать, не хотят тратить слов в пылу полемики, и желают быть услышанными. К тем, кто молчит таким способом, обращаются после того, как выдохнутся последние спорщики. Когда это произошло, император обратился к адмиралу напрямую.
