Таким образом, противник добьется своих целей, а наше владение будет переживать горечь поражения. [Ставить командующего нижней армией помощником командующего верхней армией] можно при вторжениях в мелкие владения, но трудно поступать так при карательных походах против крупных. Подумайте об этом, правитель!”.
Сянь-гун ответил: “У меня есть сын, я могу распоряжаться им, и это не должно вас тревожить”. Ши-вэй возразил: “Наследник престола — балка, поддерживающая владение. Сейчас, когда он уже занял положение балки, разве не опасно давать ему новое распоряжение?”[991]. Сянь-гун сказал: “Я облегчу возложенные на него обязанности, поэтому хотя и существует опасность, но вреда не будет”.
Выйдя от Сянь-гуна, Ши-вэй сказал: “Наследник престола не сможет вступить на престол. Правитель изменил (первоначальное] распоряжение и не беспокоится о бедах, ожидающих наследника престола, облегчил возложенные на него обязанности, но не печалится об ожидающих его опасностях. Правитель держится двулично, так как же наследник престола сможет вступить на престол! Если в этом походе [наследник престола] одержит победу, правитель погубит его[992], а если не добьется победы, обвинит в преступлении. Итак, одержит наследник престола победу или нет, ему не избежать наказания. Хотя он будет усердно трудиться, все равно не сможет угодить правителю, поэтому ему лучше бежать. В этом случае правитель добьется осуществления своего желания[993], а наследник престола избежит смерти и к тому же приобретет, подобно ускому Тай-бо[994], прекрасную репутацию. Разве нельзя так поступить?!”.
Услышав об этом, наследник престола сказал: “То, что Цзы-юй[995] строит для меня планы, указывает на преданность. Однако я слышал, что сын должен сожалеть только о невыполнении приказа [отца], а не об отсутствии прекрасной репутации; слуга должен сожалеть лишь о недостаточном усердии, а не о [маленьком] жалованье. Ныне я, не обладающий талантами, имею возможность показать усердие и повиновение приказам отца, так чего же еще требовать! Как я могу стремиться сравняться с уским Тай-бо!”
Сказав так, наследник престола выступил в поход, одержал победу над владением Хо и возвратился обратно, после чего клевета против него усилилась еще более.
Лицедей Ши научил Ли-цзи в полночь сказать с плачем Сянь-гуну: “Я слышала, что Шэнь-шэн весьма ценит человеколюбие и пользуется большим влиянием, что он очень великодушен, милостив и ласков к народу, причем проявляет все эти качества с умыслом. Ныне он говорит, что правитель, которого я обворожила, непременно доведет владение до смуты, уж не совершит ли он в интересах владения насилия над вами? Срок, который отвело вам Небо [для управления владением], еще не кончился, вы еще не умерли, так что же вам делать? Почему бы вам не убить меня, дабы не ввергать народ в смуты из-за одной служанки!”
Сянь-гун спросил: “Разве он может любить свой народ и не любить своего отца?” Ли-цзи ответила: “Боюсь, что это так. Как я слышала от других, проявление человеколюбия и управление владением — разные вещи. Проявляющий человеколюбие называет человеколюбием любовь к близким, управляющий владением называет человеколюбием принесение пользы владению. Поэтому стоящий во главе народа не имеет близких, для него близкими является народ. Разве Шэнь-шэн побоится убить правителя, если считает, что этим может принести пользу всем и дать спокойствие народу? Если он не посмеет проявить любовь к ближнему из-за народа, народ станет испытывать к нему еще более глубокие чувства. Таким образом, начав со злодейства, он кончит обретением прекрасной репутации, которая позднее покроет совершенное преступление.
Народ, как правило, существует благодаря получаемой выгоде, а убив правителя, Шэнь-шэн принесет ему большие выгоды, так кто же воспрепятствует убийству?! Убийство близкого не причинит вреда людям, поэтому кто из них прогонит убийцу?! Значит, если убийство выгодно для обеих сторон[997], поскольку убийца, осуществив свои намерения, приобретает любовь народа, и народ возрадуется, желание Шэнь-шэна [убить правителя] еще более укрепится, а кого не одурманит открывающаяся возможность? Если бы он и хотел любить правителя, дурман этот вовсе не рассеялся бы.
Допустим, вы оказались бы [иньским] правителем Чжоу[998]. Если бы у Чжоу был хороший сын, который убил бы отца, преступления Чжоу не вышли бы наружу, а его порочное правление не привело бы к гибели[999]. Так или иначе он все равно бы умер, и не возникла бы необходимость убивать его руками У-вана. [Если бы сын убил Чжоу], его род не пресекся бы и жертвы предкам приносились бы до сих пор. Разве тогда мы знали бы, был ли Чжоу хорошим или дурным правителем! Вам хотелось бы не знать тревог, [связанных с желанием Шэнь-шэна убить вас], но разве это возможно! Если начнете тревожиться только при наступлении великих бед, будет уже поздно”.
