В течение дня обнаружилось, что у них есть новые, связывающие их интересы. Каждый из них любил животных и был очарован повадками диких созданий. Одрис почти все знала о птицах, Хью — о диких зверях и тех, кто становился их жертвой. И оба любили суровый северный край. Сказать по правде, Одрис никогда не видела юга, но она правильно предположила, а Хью подтвердил, что юг во многом похож на плодородные речные долины Тайна и его притоков. Одрис назвала скучным такой обжитый и возделанный край.
Они поскакали на запад от Хексема, где все земли, не принадлежащие аббатству, принесли клятву верности Джернейву; они могли остановиться в любом поместье и были бы приняты более чем доброжелательно. Но они, наоборот, выбрали путь к суровым холмам. На обед Хью уложил из лука двух зайцев, а Одрис накопала в твердой земле дикой моркови, хрена, корней ириса и пастернака. Они приготовили все это в печи из раскаленных камней, покрытых углями, на открытом участке перед пещерой, вернее, нишей, достаточно большой, чтобы укрыть их от ветра. Лошади в это время паслись на ломкой мертвой траве склона холма. Зайцы были по-зимнему худы, корни — жесткие и одеревеневшие, но Одрис и Хью казалось, что так вкусно они еще никогда не ели.
Они лишь однажды прикоснулись друг к другу, когда, раскладывая еду, их руки случайно сошлись вместе. Реакция Хью была столь сильной и столь мгновенной, что он не смог удержаться и даже приоткрыл рот от нахлынувших на него чувств. И не успел отвернуться, так как в это же мгновение Одрис взглянула ему в лицо. Отразившиеся на нем смешанные чувства боли и страсти были настолько явными, что клеймом запечатлелись в ее памяти, хотя в следующий миг она отвела взгляд в сторону. Сама Одрис ощутила лишь потрясение от охватившего ее сильного волнения, одновременно рвавшегося наружу и скрывавшегося в недрах души. Поспешив сделать какое-то незначительное замечание, она спрятала за ним противоречивые чувства.
Только на следующий день после пробуждения, — а проснулась Одрис слишком поздно, так как она, Хью и дядя с тетей еще долго не ложились после ужина, сначала играя в какую-то глупую игру, а потом обсуждая сомнения Хью по поводу зыбкого договора между Стефаном и королем Дэвидом, — в ней поселились любовь и страдание.
Одрис лежала в постели, думая обо всем, что произошло с тех пор, как увидела щит с единорогом у подножия своей башни. Она последовательно вспоминала каждое событие за прошедшие два дня. Воспоминания сменяли друг друга, сливаясь в бесконечную цепь, от момента, когда он впервые предстал перед ее взором, и до того, когда она по пути в свою комнату в башне обернулась и увидела, что он наблюдает за ней. Каждое событие вертелось вокруг Хью Лайкорна. Последний его образ надолго запал в память. Его лицо ничего особенного не выражало, однако напряженность его фигуры и наклон головы выдали усилие, с которым он подавил свое стремление следовать за ней. И непроизвольно возникший страдающий образ, который она видела на склоне холма, вытеснил сдержанное лицо в зале. Одрис спрыгнула с кровати, как можно быстрее оделась и сбежала вниз, но было слишком поздно. Хью Лайкорн последовал за своим хозяином, как только забрезжил рассвет. Ее охватило ощущение потери, но, когда мысли сменили чувства, то поняла: у нее не было ни малейшего понятия о том, что она должна или могла сказать ему. Было бы абсолютно неправильно просить его остаться, ведь Хью был верен сэру Вальтеру и ему надо было исполнять свой долг. Одрис также осознала, что не могла даже пригласить его вернуться в Джернейв. Это было бы жестоко по отношению к нему, так как никаких надежд на осуществление его желания не существовало. Даже если бы она смогла как-нибудь убедить своего дядю, что Хью подходит ей в мужья, хотя, как она знала, это невозможно, ее замужество могло стать причиной отъезда тети и дяди из Джернейва, а она поклялась, что никогда не допустит этого.
На протяжении последующих дней гобелен с единорогом был закончен, образ Хью заполнил ум и сердце Одрис, лишая ее спокойствия. Она часто подумывала не написать ли ему — посланнику достаточно найти сэра Вальтера, а Хью будет рядом, — но знала: глупо, напоминать о пылкой страсти, которая не могла быть удовлетворена. Еще одно беспокоило ее. Она поняла, что не может отдать картину с единорогом дяде для продажи или спрятать ее. Гобелен, так волновавший ее, следовало повесить в своей комнате, но этого нельзя было делать: единорог напоминал о Хью. Ей не нужно было ничего, напоминавшего о Хью, чьи странное лицо и страсть породили в ней постоянное беспокойство. Охваченная противоречивыми чувствами, Одрис не могла расстаться с гобеленом и, хотя работа над ним давно была завершена, в ее голову не приходило никаких новых образов и сюжетов. Не означало ли это, что она хотела или была должна увидеть Хью перед тем, как начнет ткать снова?
