Наконец пришла весна. Из черной земли пробились нежные ростки озимой пшеницы, застилая поля легким светло-зеленым покровом, на ветках набухли почки. Одрис убежала из Джернейва, сказав, что хочет понаблюдать за соколиными гнездами и взять из них несколько оперившихся птенцов, но она также надеялась отвлечься от беспокоивших ее чувств и мыслей. Почти все время она была занята, только иногда отвлекаясь, чтобы посмотреть любовную игру животных и птиц, — ведь любовь была свойственна и ей, ибо каждый в свое время испытывает страсть и возбуждение.
Страсть молодости ее никогда раньше не беспокоила, но когда она видела, как весной жеребец покрывал кобылу или как поздним летом баран наскакивал на овцу, Одрис приходилось отворачиваться. Это зрелище пробуждало странное ощущение — ноющую, странно возбуждающую боль в паху, усиленную пульсирующей щекоткой, которая вызывала разбухание и увлажнение ее нижних губ. Как-то раз, когда она сидела, затаившись, стараясь разглядеть, как молодой, задиристый, словно воробей, ястреб терзал свою первую добычу, олень-самец, преследующий самку, настиг ее на опушке леса. Потрясенная, Одрис не могла оторвать глаз. Она видела, как самец снова и снова то поднимался, то опускался, и при этом животные издавали громкий крик, сопровождавший их спаривание. Ощущение между ее бедер достигло такой силы, что она почти прикоснулась к себе. Однако, когда ее рука скользнула под юбку, чувство страха взяло верх, и она не стала даже пытаться. Делала ли она так, когда была ребенком и была ли за это наказана, или ей за это пригрозили? Одрис не могла вспомнить, но как бы то ни было, происшедшее возымело действие — такой путь к облегчению был закрыт.
После этого случая она стала более осторожной и наблюдала за ястребами там, где она не могла стать случайным свидетелем случки животных. Но, даже избегая этих сцен, она не могла получить полного избавления. Сильное влияние на нее оказывало весеннее поведение птиц. Их любовная игра была не такой явной и не вызывала в ней чувственного возбуждения, однако отношения птиц были тесно связаны с построением гнезда для воспитания их потомства. Когда Одрис узнавала, что пара, за которой она наблюдала, соединяется ради продолжения жизни, в ней особенно сильно вскипало стремление к одному, своему желанному, к тому, кому она могла бы принадлежать так же, как и он принадлежал бы ей. То ли тело подсказывало ей, то ли душа, но ее желание часто сосредотачивалось на Хью.
И все же такие моменты болезненного переживания продолжались недолго. Весной, летом и осенью предстояло проделать много работы; Одрис также отвечала за цветы и травы для приправ, лечения и лекарств. Под ее руководством проводились пересадка и подрезание ветвей деревьев и кустарников, посадка однолетних растений и сбор плодов. Садовники благоговели к ней, потому что когда она погружала палец в землю со словами: «Сажайте семя на этой глубине и не глубже и прикройте его так-то», то эти растения прорастали. Или когда она, ощупывая сухие веточки, говорила: «Режь здесь», то кустарник буйно разрастался. Они никогда не называли ее ведьмой, ибо от ее прикосновения шло только хорошее. Кроме того, самый старый из них вспоминал отца Ансельма, который делал точно так же, как теперь и Одрис.
За этими занятиями оставалось мало времени для бесплодных мечтаний о единорогах. Более того, на предстоящие весну, лето и осень пищи для раздумий было больше, чем обычно. Бруно прислал целый ворох новостей, за которые дядюшка щедро вознаградил посланников. До сих пор казалось, что сэр Оливер хорошо все продумал, когда решился устроить теплый прием королю Стефану и заставить Одрис принести ему присягу верности. Наверняка почти все королевство поступило так же, ведь когда Стефан вернулся на юг и устроил в Лондоне прием по случаю Пасхи, то на нем присутствовали почти все высокопоставленные дворяне и епископы Англии и Нормандии и даже Роберт, граф Глостерский, сводный брат Матильды и ее наиболее решительный сторонник.
Все портили лишь два обстоятельства. Как и боялся Хью, Ранульф, граф Честерский, был взбешен тем, что Стефан обещал земли Честера королю Дэвиду. Граф в ярости покинул двор. Когда же Стефан усадил по правую руку от себя сына Дэвида Генриха Хентингтонского, то архиепископ Кентерберийский, который считал это место своим по праву, обиделся и, уехал. Эти события были на руку Дэвиду. Он утверждал, что его сыну нанесено оскорбление англичанами и отозвал его домой.
