Хью старался сосредоточиться на проблеме спасения Тарстена от самого себя и усердно соображал, как лучше передать настоятелю все пожелания архиепископа, чтобы у того не создалось впечатление, будто ему не доверяют самому решать вопросы, связанные с его устройством. В то же время Хью сознавал, что весь буквально кипит в своем стремлении, вынуждавшем его забыть на время о долге и сначала ехать в Джернейв, как сперва и намеревался. А вдруг его горячность и пылкость — это дьявольский соблазн? Если это так, то он, потеряв контроль над собой, мог лишиться «разрешения» побыть с Одрис. Поэтому Хью прилагал все усилия дабы обуздать свой пыл, и тогда, когда отвечал на вопросы аббата и потом, когда настоятель, абсолютно не понимая что осточертел своим любопытством, выпытывал каждую мелочь о том, как угодить архиепископу.
Беседуя с обоими, терпеливо уверяя их по нескольку раз, что архиепископу требуются только покой и время для отдыха и молитвы, Хью был вознагражден. Неприятное мучительное состояние ослабло, и, после того как аббат и настоятель были наконец удовлетворены его пояснениями, он смог проскакать последние несколько миль от Хексема до Джернейва умеренной рысью. Когда Хью подъехал к броду, то у него не возникло желание броситься в воду и переплыть его одним махом, а хватило выдержки остановиться, чтобы взглянуть на старый Железный Кулак и поискать окно Одрис в южной башне, наслаждаясь своей радостью. Минутой позже со стены раздался грубый окрик стражи, требующей назвать себя. Понадобилось время, прежде чем Хью отвел взгляд от темного оконного проема.
— Я Хью Лайкорн, слуга сэра Вальтера Эспека, — проревел он в ответ и затем обычным тоном спросил: — Могу ли я войти и быть принятым?
Внутри башни Одрис только что сняла свою рабочую одежду, запачканную и грязную от работы в саду. Она была недовольна и раздражена тем, что с такой работой садовники могли бы справиться и без нее. Одрис влекло на холмы проверить помеченные гнезда, посмотреть, отложены ли яйца и сколько их, но после слухов о том, что король Дэвид собирает войско, ей пришлось обещать дяде не покидать крепость одной. Она понимала: шотландское войско не могло пройти на юг, оставшись не замеченным, зато кругом могли шпионить как отдельные люди, так и небольшие отряды, высматривая места, где паслись стада, ловили рыбу и тому подобное. Если им удастся взять ее в заложницы, то последствия могут быть непредсказуемыми. Вероятно, сэру Оливеру придется сдать Джернейв. Но понимание того, что дядя прав, не облегчало ее вынужденного заточения.
Одрис взглянула на платье, которое Фрита приготовила для нее, пытаясь решить, надеть его и идти ужинать с семьей либо отдать должное своему неуживчивому характеру, оставаясь в комнате. Она слышала окрик стражников и пошла к окну из любопытства, зная что стражники были настороже после слухов о новом вторжении шотландцев и окликали каждого. Приехавший мог быть кем-то из ее дальних родственников или йоменом из пограничного хозяйства, но никто не сможет вынудить ее изменить принятое решение послать Фриту за едой и остаться одной. Вторая мысль ускорила ее шаг. Может быть, это был гонец от Бруно. Они ничего не слышали о нем с тех пор, как пришло письмо о начале похода короля в Нормандию.
Голос Хью заставил Одрис прыжком преодолеть оставшиеся до окна несколько футов. Она выглянула, не веря себе, впитывая взором вид его боевого коня и его волос, полыхающих пламенем в красноватом свете заходящего солнца. Одрис слышала, как стража что-то кричала, но в этот момент слова не имели для нее значения, так как Хью повернулся, представив ее взгляду единорога на своем щите.
Позднее она поняла: стража могла предупреждать, чтобы он держался самого мелкого места брода, но в этот момент, как показалось Одрис, Хью повернулся, успокаивая ее, желая показать — это именно он, а не другой рыжеволосый всадник на коне гнедой масти. Быстрым движением она протянула к нему из окна руки, затем рывком отдернула и взглянула на них; ее щеки залились румянцем, когда она поняла, что сделала.
Этот неосторожный поступок избавил Одрис от других, которые могли иметь куда более серьезные последствия. Заставил подумать над следующим порывом, под действием которого она была готова стремглав броситься встречать Хью, когда он въезжал, и над ее желанием надеть свое самое красивое платье и лучшие драгоценности. Заметив, что Фрита уставилась на нее круглыми от удивления глазами, Одрис осознала, что металась по комнате — сначала к лестнице, потом к сундуку с нарядами, при этом все время бессмысленно причитая: "Мой единорог, мой единорог! "
