— Скорее всего он убьет меня за то, что я обесчестил тебя, — пробормотал Хью. — И я не обвиню его в этом и не подниму руки, чтобы защитить себя.
Одрис погладила его лицо.
— Дядя Оливер будет знать: в этом мы оба с тобой виноваты.
— Одрис, ты сошла с ума! Даже, если ты и говоришь правду, мы не должны испытывать судьбу. А что, если меня поразит какая-нибудь болезнь, и я не смогу вернуться?
— Рожденный в браке или вне брака, но ребенок, без сомнений, будет мой, — упрямо сказала Одрис. — Моего ребенка не ожидает судьба Бруно, которого мой отец не признал, как своего сына, потому что его мать была блудницей. Но дядя не отвернется от моего ребенка. И потом, кто сказал, что это будет обязательно сын? Может быть, у меня будет дочь…
— Одрис! — в отчаянии снова перебил ее Хью, видя сияющее радостью ее лицо.
— Дяде Оливеру это не понравится, — продолжала она, словно Хью ничего не сказал, — но он будет защищать моего ребенка, а когда станет слишком стар или умрет, я позову Бруно, и тот будет рядом со мной.
Хью отодвинулся от нее.
— Нет, Одрис, я не могу…
— А что мне остается? — вскричала она. — Думаешь, я не поняла тебя, когда ты предупредил меня, что болезнь может сразить тебя или ты погибнешь, пытаясь достать мне Луну? — из глаз у нее потекли слезы. — Я хочу тебя! Я хочу твоего ребенка! Мы этим никому не причиним вреда, никому!
«И это правда», — с удивлением подумал Хью. Он судил об Одрис, как привык судить о дочери знатного человека, которому его положение позволяло заключить выгодный брачный союз. И если заставить такую девушку пожелать тебя против воли отца, если лишить ее девственности, что обесценит ее в глазах будущего жениха, то это было бы равносильно воровству. Словно ты вытащил кошелек из кармана ее отца. Но у сэра Оливера не было таких намерений по отношению к Одрис. Вероятно, он предпочитал, чтобы она вообще не вышла замуж. Если бы сэр Оливер хотел выдать ее замуж, он бы давно уже это устроил и нашел ей мужа. Одрис ничего не оставалась, как только зачать ребенка. Некоторые женщины годами молили бога, чтобы он ниспослал дитя, — но безрезультатно. Ее слова: "Что я должна остаться без ничего! ? " запали ему в душу. Когда он покинет Джернейв, то выполнит поручение Тарстена и отправится завоевывать себе владения и если при этом погибнет, в памяти Одрис о нем останется только горечь и неудовлетворенность.
Не говоря ни слова, Хью привстал, снял плащ и отложил его в сторону. Затем он снял тунику и рубашку. Сначала воздух показался ему прохладным, так как тело его было разгорячено и влажно от пота. Пока они с Одрис разговаривали, туман уже рассеялся, солнце ярко светило над приютившей их впадиной. Хью не замечал все происходящее вокруг себя, так как не осмеливался взглянуть, что делала Одрис, пока одежда не коснулась его руки и ее смятое платье не упало ему на колени. Только тогда он повернулся к ней.
Одрис стояла, держась за сорочку так, что в любой момент могла снять ее, но глаза ее были устремлены на него и, казалось, она забыла, что собиралась делать. Хью улыбнулся ей, взял ее руку и положил себе на плечо; потом, подняв одну, а затем другую ногу, снял с нее туфли и чулки. Он погладил ее ноги, хорошо сложенные и сильные от лазаний по деревьям и скалам, потом вздохнул и наклонился, чтобы поцеловать ей ступни.
Если бы позже от Одрис захотел кто-нибудь узнать о происшедшем, то она могла бы начать с того момента, когда слезы буквально душили ее.
Когда Хью приподнялся, не отвечая на ее просьбы, Одрис закрыла глаза, пытаясь сдержать слезы, но открыв их снова, она увидела, как он снимает тунику Порыв радости охватил ее, а пальцы быстро, быстро развязывали шнуровку, а когда она сбросила платье для верховой езды, верхняя часть тела Хью была уже обнажена. Она обратила взгляд на него. Ее глаза ласкали вздымавшиеся мускулы на плечах и руках, крепкие сильные мышцы на груди и спине. Тепло разлилось по телу, возбуждая Одрис. Ее бросило в дрожь при виде его тела сплошь покрытого ранами — безобразными, морщинистыми полосками мертвой кожи и несколькими все еще не зажившими ярко-красными шрамами, которые грубо выделялись на его светлой коже. Холодные иголочки страха подстегивали возрастающую в ней страсть. Одрис была ошеломлена смятением в своем теле.
