Он уже причинил ей боль, но Одрис онемела от восторга, и боль в ней смешивалась со страстью и желанием, и, казалось, они усиливали ее. В ней была зияющая пустота, которая должна быть заполнена, чего бы это ни стоило, и она напряглась всем телом, чтобы заставить его войти в нее. Он погрузился. Одрис чувствовала, что вот-вот расплачется, но это было счастливое мгновение. И потом, когда Хью отступил и улегся на бок, увлекая ее за собой, обхватил рукой ее грудь и большим пальцем водил вокруг соска, ощущение чего-то неизвестного наполнило ее всю вплоть до зияющей полости, которая болела и одновременно пульсировала от наслаждения. Одрис глубоко вздохнула, и боль, и наслаждение возрастали и возрастали, делая ее дыхание тяжелее и чаще всякий раз, когда Хью отступал. Так продолжалось до тех пор, пока спазм радостной агонии не разразился так яростно, что она пронзительно крикнула.
Хью слышал ее, но он достиг такого состояния, когда все, окружающее не имеет никакого значения. Его копье отяжелело, как ствол дерева, как будто оно было наполнено кипящей смолой, и с каждым толчком в него вливалось все больше и больше вещества, которое становилось все горячее и горячее. И этот поток горячей лавы должен был разразиться, должен, и тем не менее Хью знал, что была непреодолимая причина, из-за которой он не должен был делать это, и он боролся с собой, чтобы предотвратить извержение. Несколько мгновений спустя Одрис вскрикнула, и ее тело расслабилось под ним. В водовороте, в котором находились разум и тело Хью, он не мог мыслить, но ее расслабленность послужила ему сигналом. Облегченно простонав, он дернулся еще раз, и семя горячим потоком выплеснулось из него, затем снова и снова, пока опустошенный, он не всхлипнул удовлетворенно.
Освобождение вернуло Хью возможность рассуждать, и за мгновение радостное ощущение сменилось ужасом: Одрис все еще спокойно лежала под ним. Страх придал силы его дрожащим рукам. Он чувствовал себя совсем ослабевшим, словно после тяжелой битвы, в которой его ранили. В отчаянии от отстранился и лег сбоку. Глаза Одрис были закрыты. Не дыша, Хью положил руку ей на грудь, чтобы почувствовать, бьется ли ее сердце. Ее глаза мгновенно открылись.
— Дай мне немного времени, чтобы перевести дыхание, Хью.
Он опрокинулся на спину, глубоко с облегчением и одновременно изнемогая, вздохнул. Тем не менее фраза Одрис показалась ему странной.
— Что ты имеешь в виду, когда просишь дать тебе немного перевести дыхание? — спросил он. — Ты думаешь, что я хочу состязаться в беге?
— Я подумала, что ты снова захотел меня, — сказала она и, обернувшись, посмотрела на него. — Я очень хочу, но…
— Снова спариваться! — слабо воскликнул Хью. — Я с трудом могу пошевелить пальцами, оставь в покое ту часть моего тела, которая для этого необходима!
— Боюсь, что я очень неопытная, — предположила Одрис, улыбаясь. — Я этим никогда не интересовалась, поэтому и не спрашивала. А когда ты положил мне руку на грудь, я подумала…
— Я слушал твое сердце, — перебил ее Хью. — Я подумал, что убил тебя или задушил. Я слышал твой пронзительный крик, но…
Одрис засмеялась:
— Я не такая уж хрупкая, как ты думаешь, но в чем-то ты прав. Я чувствовала, как будто прошла через чистилище и затем очутилась на небесах.
— Что?
— Я изумила тебя чем-то? — спросила Одрис. — Извини. У меня часто возникают странные мысли. Уверяю тебя, я совсем не собиралась богохульствовать, но однажды я спросила отца Ансельма о муках чистилища и чем оно отличается от ада. Он объяснил, что муки чистилища сродни с удовольствием, потому что они ниспускают на нас блаженство. Я знаю, что радость тела — только смутное отражение радости духа, но сейчас испытываю радость тела.
— Но радость тела быстротечна, а радость духа вечна, — сказал Хью, с трудом приподнимаясь на локтях. Одрис начала уже было сожалеть, что провела эту религиозную аналогию, когда он внезапно заморгал и добавил, — но скоротечные радости могут возобновиться — и так часто, как ты того хочешь.
В этот день Одрис не взбиралась ни на скалы, ни на деревья. Возвратившись домой, она не разговаривала о соколах. Поэтому сэр Оливер решил, что его план удался. Несомненно, что узнав о намерениях Одрис, сэр Хью был шокирован и Одрис, девушка мягкая по натуре, решила лучше бросить это занятие, чем огорчать гостя. Так размышлял сэр Оливер, но он ничего не сказал Одрис — он никогда не хвалил женщину за ее послушание, потому что он твердо верил, что его не ослушаются. Но когда племянница поднялась в свою комнату, он выразил надежду, что сэр Хью продолжит совершать прогулки с ней.
