– Да уж, – сказал Горбатовский, – разложили вы мне теорию как на лекции в Академии, и опять спорить не с чем. Ну что же, если Константин Владимирович, действительно более склонен к командованию, чем штабной деятельности, то отпущу я его на 16-ю пехотную дивизию с легким сердцем. Но я ума не приложу, кем мне заменить генерала Комарова и начальника корпусом Благовещенского…
– Генерала Комарова заменять не требуется, – ответил я, – 4-я пехотная дивизия разгромлена и требует полного переформирования. Ее уцелевшие боевые подразделения следует свести в бригаду корпусного маневрового резерва, командовать которой назначить, к примеру, полковника Арапова, а штаб, документы и боевое знамя дивизии направить в распоряжение военного министерства для укомплектования офицерами запаса и нижними чинами 4-й пехотной дивизии второго формирования. А вот командующим всем шестым корпусом я рекомендую назначить генерал-майора Нечволодова, как раз возглавляющего сейчас сводный корпусной арьергард.
– Вы это серьезно? – удивился Горбатовский. – Генерал-майор – командующий корпусом?
– Вполне серьезно, – ответил я, – на второй германской был случай, когда командиром дивизии назначили… поручика. Правда, перед этим во время вражеского наступления он остался последним действующим офицером дивизии, сумел собрать вокруг себя уцелевших нижних чинов численностью до батальона, организовать их, сохранить боевое знамя и документацию дивизии, а потом в ходе отступления занять стратегически важный пункт и удержать его до подхода резервов. За совокупность всего свершенного – внеочередное звание майора и утверждение в должности командира дивизии после переформирования. За три оставшихся года войны этот офицер вырос до генерал-майора, оставаясь на должности командира той же дивизии. Вот как бывает в нормальных армиях, которые в итоге берут Берлин штурмом и водружают Знамя Победы над раздолбанным вдребезги Рейхстагом. Там ведь тоже в начале войны в армии оказалось полно трусов, дураков и неумех, но за первый год весь шлак из нее вымыло, и осталась только звенящая сталь.
Видимо, в этот момент у меня начали прорезаться крылья и нимб, потому что Горбатовский воспринял мои слова вполне адекватно.
– Что, серьезное было дело? – только и спросил он.
