– А что Артанский князь говорил о Нашем Императорском Величестве? – еще тише, едва слышно, спросил Николай Второй.
– Господин Серегин разговоров с господами офицерами о вашем Величестве не поддерживает, – опустив взгляд, ответил полковник Крымов, – говорит, что невместно обсуждать монарха с его подданными. Все, что он думает о Вашем Величестве, он выскажет только вам, и никому более, в личном разговоре с глазу на глаз, который случится в тот момент, когда для этого сложатся надлежащие обстоятельства. А сейчас ему недосуг вести праздные беседы – мол, дело в Восточной Пруссии еще далеко не закончилось, да и на сербских границах обстановка может осложниться в любой момент, ибо, по его словам, старый маньяк Франц-Иосиф уже закусил удила.
Вот тут государь-император Николай Александрович обиделся было, как маленький мальчик. Как так – этот выскочка, монарх в первом поколении, предпочитает какие-то дела разговору с ним, урожденным Романовым Голштейн-Готторпским, чья родословная длиннее, чем у любой породистой левретки? При этом Николай подозревал, что сам он к этой встрече Артанского князя никак не принудит, зато тот в любой момент может явиться куда угодно – хоть в Царское село, хоть в Гатчину, хоть в Зимний дворец – чтобы при беседе «с глазу на глаз» оторвать его беспутную голову. И тут же с испугом осознал тот факт, что лучше бы ему этой встречи не торопить. Вспомнились семейные предания и пророчества, к которым царей допускали при восхождении на престол. Ничего хорошего ни ему, ни России в двадцатом веке эти замшелые тетради не сулили. И даже, испытывая к таким вещам естественный скепсис образованного человека, Николай ощущал, как под ногами у него и его семьи качается земля. Буржуазия жаждет уже не только барышей, но и власти, интеллигенты как древоточцы изгрызли все основание державы, а народ взирает на это с мрачным безмолвствованием, только оглаживая рукояти топоров. Война, которая, согласно этим пророчествам, должна стать началом конца, началась с громкой победы, но, как выяснилось, эта победа произошла не сама по себе, а силу вмешательства Божьего посланца, заместителя Святого Михаила, обрушивающего на врага не легионы ангелов, а железные дивизии прекрасно обученных, вооруженных и экипированных солдат. Судьба России при этом, возможно, изменится к лучшему, а вот за себя Хозяин Земли Русской так уверен не был. Захотелось посоветоваться с кем-нибудь родным, более опытным и понимающим, кто не будет подсиживать, строить интриги и подводить под монастырь. Человек такой у него, собственно, был только один – родная мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, в девичестве датская принцесса Дагмара. Еще есть младший брат Михаил, но с ним Николай разругался вдрызг из-за его скандального, можно даже сказать, позорного брака. Последние несколько лет Михаил проживал в Европах, ибо ему не разрешалось возвращаться в Россию. Прощение он получил только после начала войны, и сейчас плывет на пароходе по Средиземному морю. Можно, конечно, посоветоваться с Аликс, но с политическом опытом, пониманием и тактом у нее не очень, а потому богоданную супругу необходимо как можно дольше держать в неведении.
– Все, – неожиданно для присутствующих сказал император, – аудиенция окончена. Господин полковник, будьте поблизости, если вы понадобитесь, вас позовут. С тобою, дядя Ник Ник, мы тоже переговорим позже. И утверждай Горбатовского командующим второй армией, с присвоением звания генерала от инфантерии. Заслужил. А если Сухомлинов будет возражать, скажешь ему, что это Мы так повелели. И приводите поскорее в исполнение план этого Артанского князя, а то кайзеру Вильгельму Восточная Пруссия мешает, как плохому танцору известный предмет в штанах. Видит Бог, я не хотел этой войны и до самого последнего момента пытался решить сербский вопрос миром… И в то же время я не мог бросить на произвол судьбы единоверную Сербию, оказавшуюся перед лицом алчного и кровожадного хищника – австрийского императора Франца-Иосифа. Все что случится впоследствии, произойдет из-за него, а я в этом не виновен.
