– Понимаете, Альберт, – сказал я, – начало этой войны – отнюдь не досадная случайность и не прихоть отдельных политиканов. В противном случае я ограничился бы тем, что вправил мозги отдельным персонажам, и на этом все было бы кончено.
– Вправить мозги – это примерно так, как мне сейчас? – криво усмехнувшись, спросил бельгийский король.
– У вас, Альберт, по крайней мере, есть мозги, – скромно заметил я, – и еще вы, возможно, единственный политик в этой части света, который не хотел войны и не имел территориальных претензий к соседям.
– Кроме Бельгии, войны не хотят такие страны, как Голландия, Дания, Норвегия и Швеция, – возразил мне мой визави.
– Насчет Голландии вы, возможно, правы, – хмыкнул я, – но вот Дания вожделеет германские провинции Шлезвиг и Гольштейн, а также шведскую Сканию, шведы жаждут вернуть себе Финляндию и Прибалтику, а Норвегия мечтает присоединить богатые пушным зверем и полезными ископаемыми архипелаг Шпицберген и Кольский полуостров. А еще в тамошних водах водится огромное количество рыбы, что тоже не лишнее для государства, где не очень хорошо родится хлеб. Но все эти малые мира сего опасаются влезать в схватку больших парней. Однако если в ходе общеевропейской бойни, кто-нибудь из бойцов ослабнет, его непременно обглодают до костей. Причина войны в том, что мир стал до предела тесным, все более-менее пригодные для жизни территории поделены между Великими Державами; Германия, опоздавшая к разделу, требует себе место под солнцем, а дряхлеющая на глазах Франция не желает его уступать. По итогам этой войны в Европе останется только одна континентальная сверхдержава. Сейчас этот титул оспаривают Второй Рейх и Третья Республика.
– Да, герр Сергий, а куда вы дели Российскую Империю и Австро-Венгрию? – с ироничной усмешкой спросил Альберт.
– Россия только притворяется Европой, – сказал я, – на самом деле это отдельная цивилизация, не Запад и не Восток. А Австро-Венгрия – это что-то вроде корабля-брандера, переобремененного противоречиями, в конце войны она взорвется и распадется на пять-шесть независимых частей, при этом самый ценный кусок, то есть Австрию, надеется прибрать к себе Германия. Так что, возможно, в перспективе трех-пяти лет, Второй рейх разживется новой немецкоязычной территорией, а в Восточной Европе появятся новые мелкие страны размером с Бельгию: Чехия (то есть Богемия), Словакия, Хорватия, Словения и Венгрия. Милейший Франц Фердинанд надеется сохранить за собой престол предков, но я думаю, что это напрасные чаяния. Центробежные стремления в державе Габсбургов имеют такую силу, что просто волосы встают дыбом, а внутренние связи, удерживающие отдельные части вместе, истлели до крайней ветхости. В прошлое ушли и страх перед турецкой экспансией, и преклонение перед организационными талантами австрийских администраторов, и очарование Веной как культурной столицей. Все, что удерживает этих людей вместе – это личность старого вампира Франца-Иосифа. Как честные люди, они не могут отринуть присягу, данную своему монарху, а вот обязательства перед его наследником будут им казаться ненастоящими. Парламент проголосовал – и мы вам, милейший Франц Фердинанд больше ничего не должны, убирайтесь куда-нибудь подальше… И пойдет он, солнцем палимый, никуда не денется.
– И все-то вы знаете… – вздохнул Альберт. – Скажите, а что, по-вашему, будет с Бельгией?
– Бельгия – истинно независимая страна, он которой ничего не зависит, – ответил я, – уж так получилось. Даже ваше отчаянное сопротивление по большому счету не повлияло ни на что. В устроенной мною новой реальности немцы тоже не добьются победы, потому что даже при самом точном исполнении замысла гениального Шлиффена сам он по себе является авантюрой.
– Но почему же, герр Сергий? – вскричал мой собеседник. – Мне этот план показался пределом точного, истинно прусского планирования, когда учтена каждая мелочь.
