— А знаешь, — Маша вдруг отодвинулась от Андрея, чтобы лучше его видеть, — ты упомянул имя Лорис-Меликова, и я вспомнила, какой уникальный совершил он подвиг. И не в том дело, что граф поборол начавшуюся в низовьях Волги эпидемию чумы — кстати, большинство генералов под благовидными предлогами отказались ехать в зачумленные районы, — Лорис-Меликов потратил на эту экспедицию лишь малую часть выделенных ему из бюджета денег. А остальные — не то, что сам не разворовал, но и чиновникам не дал и в целости и сохранности вернул в казну! Дело в России неслыханное, почти что былинное…
Дорохов засмеялся:
— Я не рассказывал тебе? Месяца три назад приходит ко мне Батон… Ну, ты помнишь? — тот самый, что провалился в подпол… Между прочим, до сих пор ходит с палочкой. Я ему в свое время, когда он еще валялся в больнице, рекомендовал открыть собственную фирму, он и зашел посоветоваться. А заодно порассказал о беспределе чиновников всех мастей и оттенков. Так что по сути ничего, в этой стране не изменилось, просто теперь другие масштабы воровства и казнокрадства…
О том, что он чувствует ответственность за случившуюся с Батоном неприятность, Дорохов умолчал.
— Ну, а фирму-то он открыл? — Маша поднялась с дивана, налила себе и Дорохову апельсинового сока, подала ему хрустальный стакан.
— Открыл. Все новое — это хорошо забытое старое, поэтому я посоветовал ему заняться отпущением грехов, нечто наподобие средневековой торговли индульгенциями.
— Но он же не священник? — удивилась Маша.
— Это и не обязательно. В газетах поместили объявление такого свойства: «За умеренную плату берем на себя ваши грехи. Выдаем документальное подтверждение». Ты не представляешь, от желающих нету отбоя! Батон даже разработал специальный прейскурант, по которому взимает с греховодников деньги. А что, бизнес законный, налоги платит исправно и живет припеваючи. Да это и понятно: люди верующие идут в церковь, а атеистам деваться некуда, вот их Батон и окучивает.
Это был прекрасный, редкий вечер, один из немногих, который им удалось провести вместе. К ночи в первый раз повалил густой снег. Ветер стих, и мохнатые снежинки, медленно кружась в тихом воздухе, покрывали истомившуюся землю. Они долго стояли обнявшись, у окна и молча смотрели на волшебную картину преображения природы. Снег шел над Москвой, снег шел по всей Европе, и на душе становилось легче, и уже чувствовалась близость праздника — близость Нового Года и Рождества.
Именно на Рождество, но не наше, православное, а на католическое, они и улетели в Париж. Эти несколько дней в великом городе вернули Дорохова и Машу ко времени их первой встречи, обнажили ту яркость и остроту чувства, что, казалось, были уже навсегда затерты пылью однообразных будней. С удивительной, какой-то первобытной силой им хотелось жить. В белом убранстве стоял над Парижем Сакре-Кёр, снег ваял резную легкость Нотр-Дама, в его пелене парили мосты над Сеной. Художники на Монмартре попрятались под крыши маленьких кафешек, сидели в ожидании клиентов, потягивая плохонький кофе. Туристов было на удивление мало, да и тех согнал с вершины холма обильный снегопад. Один из служителей муз с папкой под мышкой, подошел к Дорохову, обратился на жутком английском.
— Сэр, — сказал художник, не утруждая себя соблюдением правил грамматики, — я рисовать мадам десять долларов.
Однако, вместо того, чтобы смотреть на свою будущую модель или хотя бы на ее спутника, мужчина внимательно разглядывал стоявшие перед ними дымящиеся чашки.
— Хотите кофе? — предложил ему Андрей.
— Да, то есть, ес! — художник сглотнул слюну, потянул с седой головы берет.
— Гарсон! — позвал Дорохов и продолжил по-русски, обращаясь к мужчине. — Может быть, круассон или пирожное?
— Да, если можно! А я принял вас за американцев. — Он пододвинул кресло к столику, прислонил папку к стеклянной, смотревшей на улицу стене. Снегопад все не прекращался. — Вы давно из России? Как я вам завидую! — продолжал художник, прихлебывая горячий кофе.
— Ну так приезжайте! — Дорохов протянул ему сигареты.
