— Ну-с, а сами вы к какому варианту склоняетесь?
Советник заколебался, но уйти от прямого ответа не было возможности, и он рискнул:
— Я бы, экселенц, выбрал второй сценарий. Хоть он и требует много времени, но дает более надежный результат, развивает устойчивую аллергию к жизни. Но, если вы считаете нужным…
— Отчего же, Серпина, я с вами полностью согласен. Это как раз тот самый случай, когда не следует спешить. И потом, силовой подход не обеспечит нам желаемого эффекта. Ну искалечите вы бедолагу, ну поломаете ему жизнь… Но только одну жизнь! К тому же физическая ущербность может подвигнуть его к религии, и тогда уже никто не сможет сказать, качнется маятник всемирного времени к Добру или ко Злу. Здесь, Серпина, надо действовать наверняка. Физические страдания и сопутствующие им чувства ненависти и страха ни в какое сравнение не идут со страданиями моральными, которые только и способны отравить бессмертную сущность человека. Этот крест душевной усталости, никчемности и безразличия к миру он понесет из жизни в жизнь, в нем будут накапливаться отчаяние и уныние, а это, как известно, само по себе великий грех! Нет, Серпина, только действуя умело и без спешки, можно повернуть раба божьего Андрея лицом ко Злу. Этот же выбор подсказывает нам и исторический опыт. Возьмите Россию: медленно, из поколения в поколение, в сознании русских людей культивировался образ мысли временщиков, накапливалось неуважение к себе самим. И вот прошло каких-то пятьсот-семьсот лет, а результат поистине впечатляет! Достаточно бросить взгляд на страну, чтобы в этом убедиться. Нам остается только закрепить такое состояние народа навечно. Нельзя забывать, — Нергаль поднял указательный палец, — куда пойдет Россия, туда лежит дорога и всему человечеству!..
— Я понял, экселенц, я все понял! — в словах Серпины чувствовался бивший через край энтузиазм, но, вспомнив язвительное замечание черного кардинала, он тут же осекся. — Разрешите продолжать операцию?
— Продолжайте, Серпина, продолжайте, — Нергаль взял со столика том «Всемирной истории». — Я присоединюсь к вам позже… Да, — остановил он начавшего уже откланиваться советника, — кажется, я говорил вам о Ксафоне, можете и его задействовать. Он хоть бес и мелкий, но подлец, похоже, выдающийся. И на всякий случай, больше для порядка, продумайте, в качестве резервного, и силовой вариант. Не помешает…
Москва встретила их радостной предновогодней суетой. После спокойной величавости залитого огнями Парижа в этом обезумевшем от погони за деньгами и властью городе чувствовалось что-то глубоко суетное и манерное, что поневоле проглядывает в провинциальных постановках даже классических пьес. В центре столицы, в свете ослепительно безвкусных витрин прогуливались разодетые дамы, носились с воем сирен и мельканием мигалок престижные иномарки, но Дорохова не покидало ощущение, что жизнь эта, или ее имитация, ограничена пятном прожектора, за границами которого начинается утопающая в скорби и прозябании темная арена. Ему казалось, что, выключи этот режущий глаза свет, и Москва опустеет, люди поймут всю искусственность и фальшивость собственной жизни, устыдятся ее и тихо разойдутся, чтобы не бередить раны огромной, впавшей от бессилия в летаргический сон страны.
Новый год они встречали вдвоем. Очарование Парижа не отпускало, сказка продолжалась. Маша и Дорохов перечитывали ее заново, страшась перевернуть счастливую страницу. Еще парили в снежной пелене мосты над Сеной, еще стоял над городом весь белый Сакре-Кёр, но где-то за сценой уже набирала обороты мясорубка будней, и лавина дел, замершая на мгновение по случаю праздника, уже нависла над головой Дорохова. Однако, получилось, что первой в океан проблем окунулась Мария Александровна. За время ее отсутствия роль и значение новейшей истории в глазах руководства института значительно упали и соответствующий отдел расформировали за ненадобностью. Саму Машу, правда, не уволили, а перевели в сектор Византии, которым по совместительству руководил сам директор института, академик Версавьев. Захар Захарович, как истинный демократ и наследственный либерал, не счел для себя зазорным опуститься до объяснения сотруднице причин такого шага:
