— Но это лишь часть моего предложения. Вторая часть… — он неожиданно улыбнулся, он вообще был улыбчив. — Надо что-то делать с вашим благотворительным фондом! На те копейки, что вы собираете, можно разве что выпить за упокой души безвременно почивших в нищете, и не больше. Если вы согласитесь, я бы предложил создать нечто другое, назовем это, к примеру, Институтом интеллектуальных инициатив. Этакая, на западный манер, бесприбыльная благотворительная организация, финансовое благополучие которой обеспечивается игрой на мировых биржах. С вашим талантом не составит труда зарабатывать на колебании курсов акций крупнейших компаний. Небольшой начальный капитал — миллионов сто-сто пятьдесят, больше не надо, — я легко соберу. Вести игру будем тонко, через подставных лиц и уж, во всяком случае, не привлекая к себе внимания. Ведь всегда кто-то выигрывает, так вот этим «кто-то» станем мы. — Пол помедлил, бросил рассеянный взгляд в окно. — Вырученные деньги, в первую очередь, надо потратить на открытие сети детских домов и хоть немного поднять уровень пенсий. Старики и дети — именно по тому, как они живут, можно судить, есть ли у общества совесть. — Ксафонов неспешно закурил, озабоченно коснулся рукой лба. — А знаете, почему я иду в Думу?.. Потому что устал. Устал от грязи, от той бессмысленной суеты, что, как в унитазе, бурлит в коридорах власти и воняет на всю Россию. У них, видите ли, один раз стреляли в де Голля — и сразу же «День шакала», а у нас — сплошные стаи шакалов, стоит только столкнуться с государственными учреждениями. И если де Голль остался жив, то наши люди умирают от того, что у них не выдерживает сердце! — Пол нервно дернул шеей, нахмурился. — Надо, чтобы к управлению страной пришли новые, честные и обеспеченные люди, пекущиеся не о своих карманах, а о народе. Во всем мире политика — это продолжение жизни, а у нас зачастую смысл жизни сводится к наблюдению за перипетиями этой самой политики. — Ксафонов улыбнулся широко, открыто и сказал почти просительно, как говорят дети: — Соглашайтесь, а? Уж больно дело хорошее!
Вечером, после ресторана, где обсуждали детали проекта, Ксафонов привез Андрея домой и распрощался у подъезда. Один из телохранителей поднялся с Дороховым на этаж и подождал, пока тот не скроется за дверью. «Так надо! — сказал Пол, пожимая на прощание руку. — Когда затеваешь большое дело, нельзя забывать и о деталях, особенно, если это твоя собственная безопасность». Он рассмеялся, поощрительно похлопал Дорохова по плечу.
И все-таки я бы на его месте сделал что-нибудь с клыками, думал Андрей, стаскивая в прихожей пиджак и ослабляя петлю галстука. В голове гудело. Маша спала, по крайней мере свет в спальне был погашен. Дорохов налил себе виски, со стаканом в руке и сигаретой вышел на балкон. Падал реденький снежок, на улице было сыро и знобко. Ксафонов в ресторане говорил про какие-то деньги, пытался вспомнить Дорохов, наблюдая, как внизу сторож с собакой обходит огороженную забором территорию. Не вспомнил. Зато новая мысль посетила его раскалывающуюся от боли голову: почему вокруг так много охранников? Не свободная страна Россия, а какая-то затянутая в хаки банановая республика…
Волна дурноты подкатила, обрушилась разом, но не от выпитого, — эх, если бы от водки, как это было бы славно! Ничего, говорил себе Андрей, перебирая руками по стене в направлении дивана, — все как-нибудь образуется! Ничего, — он рухнул на подушки, сбросил на ковер модные полуботинки, — все путем! Ничего, — он закрыл глаза, губы скривила бессмысленная, горькая усмешка, — главное, скоро весна!..
Весна с приходом не торопилась. К вечеру заметно похолодало, с очистившегося от серой хмари неба, кружась, начали падать редкие снежинки. Ветер стих, и Петербург будто съежился и замер в предчувствии подступавших к городу морозов.
Миновав Цепной мост, легкие сани свернули на Фонтанку, остановились у длинного, выкрашенного светлой краской трехэтажного дома, где, после роспуска зажившегося на белом свете Третьего отделения, размещался Департамент государственной полиции. Дорохова ждали и сразу же провели в большой, пустоватый кабинет барона Велио, совсем недавно назначенного на должность директора департамента, а заодно уж товарищем министра внутренних дел и командиром отдельного корпуса жандармов. Назначения эти вызвали в обществе массу толков и пересудов, поскольку всю свою жизнь барон прослужил по ведомству почт и телеграфа и к делам полиции отношения не имел. Тем не менее, как говорили знающие люди, новый директор довольно быстро освоился со своим высоким положением и чувствовал себя в кресле первого полицейского страны весьма и весьма уверенно.
