Заходила моя подруга Либ Хэнкок – со свежим творогом, который не лез мне в горло, и словами утешения, которые смешались у меня в голове. После обеда ее сменила моя мачеха Эфра. Ее слова я запомнила – они меня словно ошпарили.
– Дура ты, Анна.
Я уставилась на нее сквозь слезы, впервые за день оторвав взгляд от сына. На ее бледном некрасивом лице было выражение досады.
– Зачем ты так любишь своих детей? Разве я не учила тебя, что надо себя обуздывать?
Это была чистая правда. Эфра схоронила трех малышей, не доживших до года: одного унесла лихорадка, другого – кровавый понос, третий же, крепкий мальчуган, попросту перестал дышать во сне, безо всяких видимых признаков болезни. Все три раза я была рядом и не переставала удивляться ее черствости.
– Глупость и дурная примета – любить ребенка, пока он не подрос и не выучился ходить. Теперь ты сама это видишь…
Заметив, что я вот-вот расплачусь, она перестала бранить меня и похлопала по плечу, но я стряхнула ее руку и отвернулась.
– Господь ожесточил твое сердце, – сказала я. – Вознеси ему за это хвалу. Мне же он не оказал такой милости. Я полюбила Тома, как только впервые тронула его темя, еще влажное и липкое от крови…
Слова мои утонули в потоке рыданий. И все же я сознавала, что каждый миг той краткой поры, что Том был со мной, рука об руку с любовью шагал страх его потерять.
Эфра протянула мне «куриного бога», пробормотав над ним какие-то непонятные слова.
– На вот, повесь над ребенком, чтобы нечистые силы не забрали его душу.
Я взяла камешек и сжимала в кулаке, пока мачеха не ушла. А затем швырнула в огонь.
Вновь заслышав шаги, я тихонько выругалась. Я знала, что отведенное мне с Томом время стремительно истекает, и не хотела тратить его ни на кого другого. Однако по слабому стуку и робкому приветствию я поняла, что пришла Элинор Момпельон. Я пригласила ее войти. Легкой поступью она пересекла комнату и, опустившись на колени, заключила нас в объятья. Она не стала меня упрекать, но разделила мое горе, и вскоре рыдания и гнев мои поутихли. Затем, придвинув стул к окошку, она дотемна читала из Священного Писания слова Господа о любви его к маленьким детям. Я слушала ее голос, как младенец – колыбельную, не понимая слов, но находя успокоение в самом звуке. Она осталась бы на всю ночь, но я сказала, что возьму Тома с собой в постель.
Тихонько напевая, я отнесла его на второй этаж и положила на тюфяк. Он лежал неподвижно, руки распростерты. Я улеглась рядом и притянула его к себе, притворяясь, будто ранним утром он, как обычно, разбудит меня, громко требуя грудь. Поначалу пульс у него был частый, сердце бешено колотилось. Ближе к полуночи удары стали слабыми, с рваным ритмом, и вскоре, заполошно потрепыхав, сердце остановилось. Я сказала, что очень люблю его и нипочем не забуду, а после, приникнув к моему мертвому малышу всем телом, плакала и плакала, пока не уснула, в последний раз сжимая его в объятьях.
Когда я проснулась, комнату заливал солнечный свет. Тюфяк насквозь промок, и откуда-то несся дикий вой. За ночь из крошечного тела Тома натекла лужа крови – через рот и задний проход. Моя сорочка спереди вся была ею пропитана. Я вынула его из кровавой постели и выбежала на улицу. Там собрались соседи – на всех лицах скорбь и страх. У некоторых в глазах стояли слезы. А выла я сама.
Когда я была маленькой, отец, бывало, рассказывал, как служил юнгой на корабле. Обыкновенно он пугал нас этими историями, если мы плохо слушались. Особенно любил он рассказывать про порку и про то, как изувеченного моряка отвязывали от мачты и сажали в бочку с соленой водой. По его словам, самые жестокие боцманы секли так, чтобы удары приходились на одно и то же место, откуда длинными клочьями свисала содранная кожа. Некоторые умельцы, говорил отец, так метко орудовали плетью, что рассекали мышцы до костей.
Чума обладает тем же коварством. Ее удары сыплются и сыплются на оголенное горе: не успеешь оплакать одного близкого, а на руках у тебя уже хворает другой. Джейми проливал горькие слезы по умершему брату, но вскоре всхлипы его превратились в горячечные стоны больного. Мой веселый мальчик любил жизнь и изо всех сил за нее цеплялся. Элинор Момпельон была рядом с самого начала, и больше всего из череды мрачных, безрадостных дней и ночей мне запомнился ее нежный голос.
– Анна, должна признаться, мой Майкл заподозрил чуму, как только посетил заболевшего мистера Викарса. Как тебе известно, еще недавно он был студентом Кембриджа. После этого случая он немедля написал своим товарищам с просьбой узнать у великих врачей, которые там преподают, о новейших лекарствах и предохранительных средствах против чумы. Сегодня он получил ответ.
Она развернула письмо и пробежала его глазами. Заглянув ей через плечо, я попыталась прочесть, что там написано, но хотя почерк был очень красив, я привыкла к печатному тексту и с трудом разбирала слова.
