Меж старых надгробий вздымается крест, искусно вырезанный из камня по методу древних мастеров, что бродили по здешним взгорьям в незапамятные времена. По слухам, его нашли на самом высоком холме Уайт-Пика, близ одинокой тропы, и с тех самых пор он стоит над нашими мелкими памятниками, как неприкаянный чужеземец. Я прислонялась к этому кресту, упираясь лбом в жесткий, пористый от ветра песчаник. Полузабытые молитвы отрывками всплывали в голове и растворялись в потоке невнятных мыслей.
Вероятно, я бы еще много дней провела на кладбище, во власти горя и смятения, если бы половина моего стада не затерялась на вересковой пустоши. Шла третья неделя после смерти Джейми. Я совсем не занималась овцами, вот они и разбрелись в поисках нового пастбища, куда я должна была перегнать их давным-давно. Небо отливало оловом, в воздухе ощущался металлический привкус, как перед первым снегом. И пусть я не чувствовала себя в силах даже переставлять ноги, ничего не оставалось, как отправиться на поиски овец. Проходя по усеянной овечьими катышками тропе, что вела к вершине утеса, я молилась, чтобы мне удалось собрать стадо и засветло свести его вниз. Внезапно со стороны шахты, затопленной лет пять тому назад, послышались разъяренные крики.
В неровном кругу, толкаясь и покачиваясь, стояли десять или двенадцать человек, и, судя по заплетающимся языкам, пришли они прямиком из «Горняцкого дворика». Либ Хэнкок, к выпивке непривычная, едва держалась на ногах. В центре круга валялась Мем Гоуди – старые морщинистые руки связаны ветхой веревкой. Навалившись коленями ей на грудь, Брэд Хэмилтон придавливал ее к земле, а дочь его Фейт, схватив старуху за седые космы, царапала ей щеку шипом боярышника.
– Не уйдешь, ведьма! – кричала она. Мем стонала и пыталась загородить связанными руками лицо. – Твоя кровь изгонит из моей матери эту заразу!
Мать Фейт лежала на руках у своего старшего сына Джуда. Повозив ладонью по окровавленной щеке Мем, Фейт с усилием поднялась на ноги и обмазала кровью подрагивающий нарыв на шее матери.
То и дело оступаясь и поскальзываясь на мелких камешках, я побежала вниз по склону. В этот миг моя соседка Мэри Хэдфилд бросилась наземь возле несчастной Мем и приблизила к ней перекошенное от гнева лицо.
– Это ты извела мою семью, ведьма! (Мем вертелась и судорожно мотала головой.) Я слышала, как ты прокляла моего мужа, когда уходила от нас! За то, что он пригласил хирурга для Эдварда! Это ты наслала чуму на моего мужчину, на мою мать и на моих сыновей!
– Мэри Хэдфилд! – крикнула я поверх шума толпы. Некоторые обернулись. Тяжело дыша, я протолкнулась в центр круга. – Мем Гоуди не совершала ничего подобного! Зачем ты клевещешь? Я вместе с ней стояла у твоего крыльца. Она ушла, не проронив ни слова. Уж лучше вини этого шарлатана хирурга за то, что ускорил смерть Эдварда своими пиявками и очистительными средствами, а доброго человека не очерняй!
– А что ты ее защищаешь, Анна Фрит? Разве твои дети не гниют в земле из-за ее проклятья? Ты должна помогать нам, а не мешать. А нет, так убирайся прочь!
– В воду ее! – пьяно проревел кто-то. – Вода покажет, ведьма она или нет!
– Точно! – подхватил другой голос, и Мем, полуживую, поволокли к затопленному шахтному стволу. Ее старый штопаный корсет порвался, и оттуда вывалилась сморщенная сиська, малиновая от побоев.
Шахта была широкая, и в глубине виднелись гладкие камни, уходящие в темноту.
– Бросите ее туда – и станете убийцами! – кричала я, пробираясь к Брэду Хэмилтону, который казался мне самым разумным из всех. Но, схватив его за руку и увидев его лицо, искаженное хмелем и отчаянием, я вспомнила, что в тот день он похоронил своего сына Джона.
