– Автор письма – дорогой друг мистера Момпельона, поэтому несколько пассажей в начале посвящены приветствиям, тревогам и выражению надежды, что мистер Момпельон все же обманулся в своих подозрениях. Но вот здесь он наконец переходит к сути и утверждает, что ученые мужи возлагают большие чаяния на кое-какие новые средства.
Так, по совету лучших умов и из самых лучших побуждений, мой бедный мальчик подвергался болезненным процедурам, которые, вероятно, лишь продлили его страдания.
Если у мистера Викарса нарыв был на шее, то у Джейми он проступил под мышкой, и малыш мой жалобно плакал от боли, держа руку подальше от тела, чтобы на него не давить. Первым делом я испробовала припарки из морской соли и ржаной муки, замешав их на яичном желтке и закрепив на теле Джейми с помощью мягкой кожаной повязки. Но припухлость продолжала расти, сделавшись сначала размером с грецкий орех, а затем с гусиное яйцо, и все никак не лопалась. К письму прилагался рецепт лекарства, рекомендованного Королевской коллегией врачей, и его мы с миссис Момпельон приготовили следующим. Надлежало взять большую луковицу, начинить ее измельченными листьями руты, сушеными фигами и венецианским териаком[14], а затем запечь на углях. К счастью для нас, как я тогда считала, у Мем Гоуди нашлись и фиги, и териак – смесь из меда и множества редких ингредиентов, требующая длительного приготовления.
Я запекла луковицы и одну за другой прикладывала к болячке, пока мой мальчик дергался, орал и обливался потом от боли. Нет ничего хуже, чем мучить родного ребенка, даже если пытаешься его спасти. Я и сама проливала слезы, прилаживая эти ненавистные припарки, а затем усадила Джейми к себе на колени и стала укачивать, утешая и отвлекая его любимыми песенками и сочиненными на ходу сказками.
– Давным-давно жил да был в одном далеком краю мальчик, – шептала я ночью, чувствуя постоянную надобность отгонять безмолвный мрак болтовней. – Он был славным мальчиком, но очень бедным и всю жизнь прожил в темной комнате, где должен был трудиться денно и нощно, пока не выбьется из сил. В комнате была всего одна дверь, но мальчик ни разу не отворял ее и не знал, что за ней, а потому боялся этой двери. И хотя он жаждал увидеть, что кроется за пределами комнаты, у него никогда не хватало духу повернуть ручку. Но однажды ему явилась крылатая дева в золотом сиянии. «Пора, – сказала она. – Ты был очень прилежным мальчиком и хорошо делал свою работу. Теперь ты можешь отложить ее и пойти со мной». И она отворила дверь, и за дверью оказался самый красивый сад на свете. В саду играли и смеялись ребятишки. Они взяли мальчика за руки и стали показывать ему все чудеса его нового дома. С тех пор он жил и играл в золотом сиянии вечно, и ничто ему больше не угрожало. – Веки Джейми дрогнули, и он слабо улыбнулся. Я поцеловала его и прошептала: – Не бойся, родимый, не бойся.
Наутро Энис Гоуди принесла целебное снадобье – как она объяснила, это был отвар пижмы девичьей с добавлением сладкой настойки полыни. Прежде чем дать его Джейми, она положила руки ему на грудь, как у них с теткой было заведено, и пробормотала: «Да направят семь сторон действие этого лекарства. Да благословят его мои древние прародительницы. Да будет так». Также она принесла мазь с мятным запахом и попросила дозволения втереть ее в кожу Джейми, чтобы снять жар. Усевшись на пол, спиной к стене, она положила его себе на ноги так, чтобы голова его покоилась у нее на коленях, а ножки упирались ей в живот. Медленными, ритмичными движениями она водила руками по его телу, тихонько напевая:
– Два ангела пришли с востока. Один принес огонь, другой – мороз. Огонь, уйди! Мороз, приди скорей! Именем усопших матерей.
Ее стараниями Джейми перестал метаться и скулить. Теперь он лежал смирно, не сводя пристального взгляда с ее лица.
Энис продолжала растирать его и напевать, пока он не забылся блаженным сном. Укладывая его на тюфяк, я заметила, что кожа его прохладна на ощупь, а лицо порозовело. Я от всего сердца поблагодарила ее за то, что она принесла моему сыну облегчение. Обыкновенно благодарность и хвалу она встречала ворчанием, но в тот день она была со мною ласкова и крепко сжала протянутую ей руку.
– Ты хорошая мать, Анна Фрит. – Энис мрачно взглянула на меня. – Твои руки не будут пусты вечно. Помни об этом в самые безрадостные минуты.
Она прекрасно знала, что подарила моему сыну лишь короткую передышку. Час за часом действие снадобий ослабевало, и вскоре жар вернулся, а к полудню Джейми уже бредил.
– Мама, тебя Том зовет! – тревожно бормотал он тоненьким сиплым голоском, размахивая здоровой рукой, чтобы меня подозвать.
– Я тут, родненький, скажи Томми, что я тут.
Я едва сдерживала рыдания, но при упоминании имени Тома из моих гудящих от боли грудей засочилось молоко, темными пятнами проступая через ткань корсета.
На следующий день Элинор Момпельон принесла для Джейми шелковый мешочек с завязками.
