– Внутри утоляющее боль средство, присланное одним из кембриджских товарищей мистера Момпельона. Мешочек надобно вешать на грудь больного слева, прямо над сердцем.
– А что в нем? – с надеждой спросила я.
– Ах да… Я справилась о содержимом и, сказать по правде, не убеждена, что это лекарство принесет много пользы… Однако его прислал весьма уважаемый врач, написавший, что флорентийские доктора считают его очень действенным, а ведь им не раз приходилось иметь дело с чумой.
– Да, но что там? – вновь спросила я.
– Сушеная жаба.
Я заплакала, хоть и понимала, что ею руководили самые благие намерения. Что я могла с собой поделать?
Миссис Момпельон принесла еды, но мне кусок не шел в горло. Она сидела со мной рядом, держала меня за руку и шептала такие слова утешения, какие, по ее разумению, я была в состоянии слушать. Лишь потом я узнала – ибо тогда я могла думать только о своих печалях, – что, проведя со мной несколько часов кряду, она шла к моей соседке Мэри Хэдфилд, у которой, придя ее утешить, занедужила мать. А оттуда – в дом напротив, к Сиделлам, где было трое зараженных, а потом к Хоксвортам, где лежали при смерти Джейн, что была на сносях, и муж ее Майкл.
Джейми мучился пять дней, прежде чем Господь наконец счел, что пора его призвать. На пятый день на теле его расцвели странные круги – багровые рубцы, проступавшие под кожей. Вскоре они сделались фиолетовыми, а потом иссиня-черными и твердыми, как корка. Казалось, плоть его начала разлагаться, пока сам он еще дышал, и рвалась наружу из слабеющего тела. Услыхав о появлении этих новых чумных меток, Момпельоны пришли вдвоем. Джейми лежал на соломенном тюфяке у очага, где горел тихий огонь против вечерних заморозков. Голова его покоилась у меня на коленях, и я поглаживала его волосики. Священник опустился на жесткий каменный пол и начал молиться. Жена его молча встала со стула и устроилась рядом. Слова доносились до меня словно бы издалека.
– Господь всемогущий, Отец наш всемилостивый, приклони ухо Твое, дабы услышать мольбы наши, и узри страдания рабов Твоих. Взываем мы к милости Твоей. Останови руку Твою и да не порази дитя это убийственной стрелою. Отзови Ангела Гнева и да не позволь чаду сему пасть от ужасной язвы, обитающей теперь среди нас…
Огонь отбрасывал на молящихся жаркий свет, их склоненные головы – темноволосая и белокурая – почти соприкасались. Лишь в конце Элинор Момпельон подняла на меня глаза. В слезах я покачала головой, и она поняла, что молитва осталась втуне.
Я слабо помню, что было в последующие дни. Я знаю, что набросилась на могильщика, когда он пришел за трупом, что кричала в исступлении и пыталась изорвать льняной саван, чтобы Джейми в нем не задохнулся. Я знаю, что много раз ходила к церкви. Я видела, как Джейми погребли возле Тома, как схоронили мать Мэри Хэдфилд, и трех детей Сиделлов, и мужа Джейн Хоксворт, и ее новорожденного ребенка, что явился на свет раньше срока и прожил всего день. Я стояла рядом с Либ Хэнкок, когда она провожала мужа в могилу, и мы горевали в объятьях друг дружки. Однако, если меня спросят, что было сказано в церкви или на погребении, я ничего не вспомню, за исключением фразы «Среди жизни мы находимся в смерти»[15], которая и впрямь очень точно описывала тогдашнее наше положение.
Через день-другой я нашла в себе силы продираться сквозь обычные труды. Руки работали независимо от головы, и я не смогла бы назвать ни единой обязанности, какую выполнила за две недели, промелькнувшие сумятицей дней и ночей. Меня окутывал густой туман, в котором я передвигалась на ощупь, от дела к делу, не видя ничего вокруг. Когда у меня не было никакого занятия, я подолгу сидела на кладбище. Не у могил сыновей, как можно было бы подумать. Я не могла еще навещать любимых. Нет, я шла в тихую рощицу за церковью, к старинным надгробиям. Земля там была бугристая; она вздымалась и опускалась травянистыми холмиками, а ветхие памятники с истертыми, едва различимыми надписями утопали в красных плодах шиповника. Среди старых надгробий мне было сносно. Они возвещали о потерях и страданиях людей, которых я не знала, чью боль я не могла разделить. Вдобавок оттуда не было слышно ритмично дробящей почву лопаты и не было видно разверстой земли, готовой поглотить еще одного соседа.
