Энис взглянула на меня, распростертую на траве, и мрачно улыбнулась. Но в глазах ее читалось осуждение: держи я язык за зубами, все бы, возможно, и обошлось. Она обвела взглядом своих преследователей. Солнце, закатываясь за горизонт, нашло лазейку в низких облаках. Ярко и нежданно засиял луч света, одинокий перст. Пробежав по взгорьям, коснувшись каждого деревца и камня, он остановился на Энис, и она запылала, точно в огне. Ее янтарные глаза стали желтыми, как у кошки.
– Я возлежала с ним. О да! Я возлежала с дьяволом, и он могуч, а на ощупь холоден как лед. Семя его тоже холодно, обильным потоком текло оно меж наших ног. Ибо я была не одна! О нет! Ваши жены тоже с ним ложились! Твоя, Брэд Хэмилтон, и твоя, Джон Гордон, и твоя тоже, Мартин Хайфилд!
Женщины запричитали и закричали от ярости, но мужья их были так зачарованы, что не обратили на них никакого внимания.
– Мы охотно сношались, безо всякого стыда, бессчетное число раз, одна за другой, а иногда вдвоем, и втроем, и вчетвером, лобзая его всюду и дозволяя ему проникать в нас, как ему того захочется. Ни один мужчина не обладает таким громадным хозяйством. Он в сравнении с вами что жеребец в стаде меринов. – Она смерила взглядом мужчин, и те вздрогнули. – Все жены доложили, что испытали с ним великое наслаждение, куда большее, чем с кем-либо из вас!
И она расхохоталась, расхохоталась безудержным смехом. Мужчины замычали, как волы, и дернули за веревку. Петля затянулась у Энис на шее, и смех умолк. Ее толкнули, и она повисла над затопленной шахтой, дрыгая ногами.
Джон Гордон отпустил веревку и заозирался в поисках жены. Та, увидав его бешеные глаза, с булькающим ослиным ревом пустилась прочь. Гордон быстро нагнал ее и одним ударом повалил наземь. Затем схватил за волосы и перевернул, точно мешок с мукой.
– Это правда? – орал он, занеся кулак над ее лицом. – Ты возлежала с сатаной?
Не успела она вымолвить и слова, как на нее обрушился второй удар. Из носа хлынула кровь. Он вновь занес кулак.
Голос Майкла Момпельона, громом прокатившийся по склону, был гулче и яростнее ветра.
– Именем Господа, что вы наделали?
Рука Джона Гордона обмякла. Он уставился на священника. Никто из нас еще не видел мистера Момпельона таким. В руке он держал факел, и пламя снизу освещало его лицо с яростными бликами глаз. Лежа в мареве глухой боли, я подумала: «Так, верно, выглядит сова глазами мыши за миг до того, как острые когти вонзятся в ее шкуру». Он и впрямь обрушился на нас, как хищная птица, пустив Антероса вскачь по крутому склону, так что камни полетели из-под копыт. Сзади к нему испуганно жалась Мэри Хэдфилд – хоть у кого-то достало ума его позвать. Сперва он устремился к Брэду Хэмилтону, стоявшему у ворота. Тот загородил лицо руками. Антерос взвился на дыбы, точно боевой конь, и Хэмилтон попятился. Момпельон спешился и отшвырнул факел в сторону. Пламя с шипением потухло в грязи. Он вынул из-за пояса нож и потянулся к Энис. Обхватив ее рукой, он перерезал веревку. Ее пригожее лицо было не узнать: пунцовое, раздутое, с вывалившимся, как у собаки, языком. Он накрыл ее своим плащом.
Кто-то – кажется, Мартин Хайфилд, – все еще пребывая во власти хмеля или безумия, посмел ему прекословить.
– Она… она сама призналась, – проговорил он заплетающимся языком. – Она призналась, что возлегла с дьяволом…
– О да, дьявол был здесь сегодня! – взревел Момпельон. – Но не в Энис Гоуди. Глупцы! Убогие дикари! Энис Гоуди использовала против вас единственное доступное ей оружие – ваши собственные дурные мысли и подозрения! На колени!
Все, как один, упали наземь.
– Молите Господа, чтобы он в бесконечном милосердии своем спас ваши жалкие души. – Священник тяжело вздохнул. Когда он вновь заговорил, в голосе его уже не было гнева, но каждое слово отчетливо доносилось поверх воя и свиста ветра. – Неужели в этой деревне мало страданий? Неужели мало смертей и надобно добавить к ним еще и убийство? Мужайтесь, а покамест молитесь, чтобы Всевышний не взыскал с вас ту плату, какую заслуживают деяния этого дня.
И разом начались молитвы: одни бессвязно бормотали, другие громко взывали к Богу, третьи рыдали и били себя в грудь. Тогда, видите ли, мы еще верили, что Господь внемлет нашим мольбам.
Снег, принесенный ветром, окутал деревню глубокой тишиной. Люди плелись по белым улицам, каждый по своим делам, сгорбившись и закутавшись в плащи, точно от кого-то скрывались. Дурные вести передавались шепотом. Ведьмина кровь не исцелила Грейс Хэмилтон – в ту же неделю она умерла от чумы, а ее взрослые дети Джуд и Фейт занедужили. Моих заблудших овец замело снегом, и поголовье уменьшилось втрое. От удара о камень в голове у меня стоял туман, и лишь проспав почти сутки, я смогла возобновить поиски. К тому времени, как я нашла их, бедные создания замерзли насмерть в сугробе, сгрудившись на скалистом утесе. Мысли мои еще не прояснились до конца, и сперва я даже обрадовалась, что подопечных у меня поубавилось.
