– Заходил Рэндолл Дэниел, – сказала она. – Жена его в родах, а теперь, когда обеих Гоуди с нами нет, он не знает, к кому обратиться за помощью. Я обещала, что мы придем, как только сможем.
Я побледнела. Моя мать умерла родами, когда мне было три года. Ребенок лежал поперек утробы, и Мем Гоуди четыре дня тщетно пыталась его развернуть. В конце концов, когда мать совсем обессилела и уже лежала без чувств, отец привез из Шеффилда хирурга-цирюльника, с которым много лет назад служил на корабле. Человек этот, с огрубелой от ветра и морской соли кожей, вселял в меня леденящий ужас, и я не могла поверить, что его мозолистые руки допустят до нежного тела моей матери.
Он достал крюк для кровельных работ. Отец со страху выпил столько грога, что не додумался держать меня подальше от родильных покоев. Когда мать очнулась и заорала, я вбежала в комнату. Мем подхватила меня на руки и унесла, но не слишком споро, и я успела увидеть крошечную оторванную ручку своей мертворожденной сестры. Я вижу ее до сих пор: бледная, в складочках, плоть, идеальные пальчики раскрываются, как бутон, и тянутся ко мне. Меня до сих пор преследует запах крови и дерьма, который источала матушкина постель, и ужас того дня не отпускал меня, когда сама я разрешалась от бремени.
Я принялась убеждать миссис Момпельон, что никак не могу пойти с ней, что ничего не смыслю в повивальном деле, но она оборвала меня:
– Как бы ни были скудны твои познания, они все равно обширнее моих. Сама я никогда не рожала и даже не принимала роды у скота. Ты же, Анна, делала и то и другое. Ты во всем разберешься, а я буду помогать тебе чем смогу.
– Миссис Момпельон! Где самой рожать, а где принимать роды! К тому же ягненок вовсе не то же, что человек. Вы не понимаете, сколь многого от меня требуете. Бедняжка Мэри Дэниел заслуживает повитух получше, чем мы!
– Это, несомненно, так, однако у нее есть только мы. Быть может, миссис Хэнкок, мать семерых, и смыслит в этом больше нашего, но вчера занемог один из ее старших сыновей, и я не смею отрывать ее от постели больного, тем более что она может занести в дом роженицы заразу. Мы сделаем все, что в наших силах. Мэри Дэниел – молодая, здоровая женщина, и с Божьей помощью роды пройдут легко. – Она похлопала по корзинке, которую несла на руке. – Я взяла пузырек опия, чтобы облегчить родовые муки.
Я покачала головой:
– Миссис Момпельон, не стоит давать ей опий. Потуги не случайно так назвали, ведь роды – это напряженная работа. Худо же нам придется, если Мэри Дэниел разомлеет.
– Видишь, Анна? Ты уже помогла мне и миссис Дэниел. Ты знаешь куда больше, чем тебе кажется.
Мы подошли к дому. Рэндолл Дэниел, с нетерпением ожидавший нашего прихода, распахнул дверь, прежде чем мы успели постучать. На тюфяке, принесенном из спальни, сидела Мэри, совсем одна. Из-за поветрия Рэндолл не пустил на порог соседок и кумушек, которые в таких случаях всегда толпились у постели роженицы. Ставни были затворены, а в дверном проеме висело одеяло, чтобы в комнату не проникал свет. Спустя несколько мгновений, когда глаза привыкли к полумраку, я разглядела Мэри получше – спиной она упиралась в стену, а колени прижимала к груди. Она не издавала ни звука, но по каплям пота на лбу, по вздувшимся венам на шее я поняла, что ее схватила сильная судорога.
В очаге жарко пылал огонь, в самый раз для такого холодного дня, и миссис Момпельон распорядилась, чтобы Рэндолл нагрел воды. Я попросила свежего сливочного масла. Помню, как пахло маслом на моих первых родах. Когда я рожала Тома, масла у нас не оказалось, и Мем Гоуди велела принести топленого куриного жира. От нас с Томом целую неделю потом разило курятиной, ведь Мем втирала жир между моих ног, чтобы проход растянулся и голова младенца, ничего не порвав, пролезла наружу. Я надеялась, что в тусклом свете Мэри не увидит, как трясутся мои руки, но, когда я приблизилась, она лишь смежила веки и еще больше ушла в себя. Элинор Момпельон заметила мое волнение и, когда я опустилась на колени возле роженицы, положила руку мне на плечо. Откинув простыню, я легонько надавила Мэри на колени, и она раздвинула ноги. Я пробормотала присказку Энис Гоуди, пусть до сих пор и не понимала ее значения:
– Да направят семь сторон мою работу. – Элинор Момпельон удивленно обернулась, но я как ни в чем не бывало продолжила: – Да благословят ее мои древние прародительницы. Да будет так.
