С ее помощью, глухой ночью, и состоялся наш побег. Как объяснить тебе, отчего я так поступила? Меня, словно Астрофила из сонета Сидни, «загнала Любовь в капкан»[23]. Я полагала, что мы едем во Флит[24], где можно сочетаться в любое время дня и ночи без разрешения на брак. Однако я ни разу не бывала в Лондоне, и Чарльз предложил сперва испробовать одно увеселение, затем другое, и я не мешкая отвечала: «Да, да, испробуем всё».
Ты уже, верно, догадалась, что произошло дальше. Союз был скреплен в постели, прежде чем он был скреплен в церкви, – едва слышно проговорила Элинор. – И со временем даже мне стало очевидно, что Чарльз не собирается вести меня под венец. Я ни о чем не хочу умалчивать, Анна, так слушай же всю правду: меня так поглотил огонь желания, что мне было все равно.
Элинор заплакала, бесшумно, ее бледные глаза заволокли слезы. Я протянула руку. Мне хотелось прикоснуться к ней, утереть эти слезы, но почтение, впитанное с молоком матери, останавливало меня. Однако по ее взгляду я поняла, что это было бы ей приятно. И вот кончиками пальцев я смахнула слезинки с ее щеки. Она взяла меня за руку и, крепко сжимая мою ладонь, поведала, что они с Чарльзом прожили вместе более двух недель, а потом, как-то вечером, он попросту не возвратился в гостиницу, где они скрывались. Он ее бросил.
– Случались дни, когда я не позволяла себе верить в это. Как я только себя не обманывала. Я убеждала себя, что он слег с какой-нибудь хворью, что его вызвали по тайным государственным делам. Не сразу я признала, что жизнь моя погублена, и обратилась к тем, кто, вопреки всему, все еще меня любил.
Отец и брат, неустанно искавшие ее, приехали по первому зову. Ее отвезли домой, а печальную историю решили замолчать. Но она была в тягости.
Лицо ее, пока она вновь переживала эти события, становилось все бледнее. Теперь уже слезы лились свободно, однако она не плакала в голос, а лишь смахивала их тыльной стороной ладони и продолжала. Казалось, начав рассказ, она уже не в силах остановиться.
– Я была неутешна, я была невменяема, – сказала она. – Я изувечила свою утробу кочергой.
Ахнув, я спрятала лицо в ладонях. Невыносимо воображать такие страдания, и все же ужасные картины сами всплывали перед глазами. Я потянулась к ней, слепо, и вновь сжала ее руку.
– Отец послал за лучшим врачом, и жизнь моя была спасена. Но от моей утробы, Анна, как мне сказали, остались одни лишь шрамы. Мне давали опий – поначалу против боли, а затем, думаю, чтобы не болтала лишнего. И вероятно, я до сих пор блуждала бы во власти пустых грез, если бы не Майкл.
Так я узнала, что Майкл Момпельон не был, как я всегда полагала, потомственным клириком из уважаемой семьи. Его отец и впрямь служил в церкви, однако всего лишь младшим священником. Когда началась гражданская война, Майкл, старший из трех детей, был еще ребенком. Отец его, втянутый в водоворот событий, обратился к пороху и запалу, к сабле и алебарде. Вместо того чтобы вести людей в молитвах, он вел их в сражениях на стороне парламента. Вначале его отряд проявил себя хорошо, однако второй этап войны, наступивший, когда король бежал из плена, оказался для него менее удачным. Кавалеры сокрушили вооруженные силы его прихода и вынесли из его дома все: бронзу, олово, сукно. Спасаясь, отец Майкла бежал за линию боевых действий. На другой день, когда он возвращался домой, его приняли за роялиста и смертельно ранили свои же люди.
Семья оказалась в отчаянном положении, и Майкла, как старшего сына, решено было отослать из дома и устроить на службу. Когда он подрос настолько, что мог выполнять полезную работу, его взяли в поместье отца Элинор, в помощники управляющему. Его первыми учителями были кузнец и бондарь, егерь и крестьяне-арендаторы. Он рос, обрабатывая землю и таская сено, объезжая жеребцов и подковывая кобыл, изучая устройство имения во всех подробностях.
– Вскоре он уже вносил предложения по управлению поместьем. – Голос Элинор окреп: эта глава истории была поводом для гордости. – Благодаря своим способностям он обратил на себя внимание моего отца, и тот дал ему образование. Майкла отправили в лучшую школу, где он показал себя блестящим учеником, а затем в Кембридж. Когда он возвратился, я медленно оправлялась после долгой болезни. Каждый день меня выносили в сад, но я была так поглощена скорбью и раскаянием, что даже не вставала с кресла. Майкл предложил мне свою дружбу, Анна. А позднее – и свою любовь.
На губах ее играла легкая улыбка.
– Он возвратил свет в мой мрачный мир. Он понимал страдание, поскольку испытал его сам. Он водил меня в дома наших арендаторов и учил читать чужие жизни. Он дал мне осознать, что есть горести куда более тяжкие, чем мои, и боль куда менее заслуженная. Он учил меня, что бесполезно убиваться из-за того, чего нельзя изменить, и что искупить можно даже самые страшные грехи. Даже мои, Анна. Даже мои.
Постепенно благодаря его поддержке к ней возвратились силы. Но душевный покой последовал не сразу.
