Пальцы Джейкоба сжали руку мистера Момпельона, морщины на лбу разгладились. Он попросил священника записать его последнюю волю, чтобы закрепить за Брэндом кое-какие права, и тот достал пергамент, который с некоторых пор всегда носил с собой, поскольку его теперь часто просили составлять завещания. Занятие это отняло много времени. Джейкоб стремительно угасал, голос не слушался его, и ему с трудом удавалось собраться с мыслями, но терпение мистера Момпельона было безгранично. По его ясным и связным ответам никак нельзя было догадаться, что он с самого рассвета навещает умирающих. Когда пришло время подписывать завещание, он подозвал меня поближе, и в моем присутствии Джейкоб Мерилл слабой рукой начертал кривой крестик возле ровной подписи мистера Момпельона. Лишь взяв документ в руки, чтобы промокнуть и убрать в безопасное место, я заметила в нем признаки воспаленного от усталости ума.
Я не стала говорить мистеру Момпельону, что он забыл написать число, – не пристало служанке читать личные завещания. Вряд ли он передал бы его мне, если бы знал, что я обучена грамоте. Право, я вовсе не собиралась читать эти строки, глаза сами пробежались по ним, прежде чем я промокнула документ и по просьбе Джейкоба убрала в жестяную коробку. Меж тем в углу пошевелилась Черити. Я подогрела ей кёдла[26] и наставила, как доделать похлебку, которую я начала варить. После этого мы с мистером Момпельоном удалились.
Элинор встретила нас с обеспокоенным видом. Еще два трупа ожидали погребения. Мистер Момпельон со вздохом скинул сюртук и, даже не подкрепившись, ушел на кладбище.
Тогда я решила, что пора уже забыть о гордости и набраться смелости. Ничего не сказав Элинор, я отправилась к дому отца в надежде в столь ранний час застать его трезвым. По счастью, Эфра с детками по-прежнему были здоровы, хотя младшие, как всегда, выглядели недокормленными, ведь отец и Эфра больше любили само действо, приводящее к появлению детей, чем заботу о них.
У старшего, Стивена, на щеке виднелся багровый рубец; нетрудно было догадаться, откуда он взялся. У меня с собой были целебные травы, и я научила Эфру, как приготовить укрепляющее снадобье, которое придумали мы с Элинор. Пока мы беседовали, отец, еще не встававший, закопошился в постели. Наконец он поднялся на ноги и, проклиная раскалывающуюся голову, спросил, не принесла ли я и ему целебного средства. Я бы ответила, что лучшее лекарство против его недуга – это умеренность, однако в тот день мне было от него кое-что нужно, и, не желая его злить, я прикусила язык.
Обратившись к отцу с почтением, которого он не заслуживал, я объяснила, какое затруднение возникло у Момпельонов, и, всячески расхваливая его силу и мощь, попросила о помощи. Как я и ожидала, он крепко выругался и сказал, что у него и своей работы хватает, а моему «преподобному пустослову» будет полезно запачкать белы ручки. Тогда я предложила ему выбрать лучшего ягненка из моего стада для воскресного обеда и посулила еще одного на будущей неделе. Условия были чрезвычайно выгодны, и, хотя отец мой чертыхался, торговался и стучал кулаком по столу так, что дребезжала посуда, в конце концов мы пришли к соглашению. Так я купила мистеру Момпельону передышку от работы могильщика. Что ж, подумала я, хотя бы голодным деткам Эфры достанется по куску мяса.
