– Вот сидишь ты у Гоуди от темна до темна, изучая отвары да коренья, – сказала она, – а нет бы подумать, какие еще тайны хранились в этом доме.
Напрасно я расспрашивала, что она желает этим сказать. Эфра могла быть невероятно упрямой, и чем больше я допытывалась, тем больше она замыкалась в себе, прибавив только, что впервые в жизни отец мой стал настоящим кормильцем и она не намерена ставить ему это в вину.
Несколько дней спустя я заметила отца в окошко. Он проходил мимо, покачиваясь под тяжестью тюка тонкой шерсти из дома ткача. Я выбежала во двор.
– Отец! – в сердцах воскликнула я. – Ты прекрасно знаешь, что тюк шерсти – грабительская цена за то, что ты час трудился, копая могилу для мужа миссис Мартин. Как можно так обманывать скорбящих? Своими выходками ты навлекаешь на нас позор.
Он ничего не ответил, лишь прочистил горло и сплюнул блестящую нитку зеленой слизи к моим ногам, а затем побрел дальше в сторону трактира.
Хотя мистер Момпельон уже почти оправился после случая в церкви, теперь он знал, что не может выполнять работу могильщика в придачу к другим своим обязанностям. Поэтому некому было умерить все возраставшую жадность моего отца.
По воскресеньям, как и велел священник, мы собирались в долине Каклетт-Делф. Стоя под черными сводами ветвей рябины, я понимала, как мудро он поступил, выбрав такое место. В долине нас не преследовали воспоминания о прошлом, перед глазами не всплывали знакомые лица. Каждый волен был стоять где захочет, впрочем, большинство придерживалось старого порядка: в первых рядах землевладельцы и горняки, далее ремесленники, затем арендаторы и наемные рабочие. Семьи держались ярдах в трех друг от друга, полагая это расстояние достаточным, чтобы не подхватить заразу. Священник избрал себе в качестве кафедры известняковую скалу с очертаниями арки. С возвышения его голос разносился по всей долине. Он старался утешить нас в наших горестях сладкими речами, и музыка их сливалась с пением ручья.
Отец не приходил в Каклетт-Делф – ни в первое воскресенье, ни в последующие. В обычные времена его бы уже давно с позором провели по деревне и посадили в колодки. Но ни у кого не было сил на подобные меры наказания, и колодки уже много месяцев пустовали. В результате недели шли, а коварство его все росло. Привыкнув коротать послеобеденные часы за кружкой эля, он объявил, что не станет хоронить никого позже полудня. Он безжалостно стучался в дома больных и говорил, что если им нужна могила, то он выроет ее сейчас или никогда. И людям приходилось, лежа в постели, слушать, как он работает лопатой. Полагаю, его бессердечие ускорило не одну смерть.
Мистер Момпельон отправился к нему домой в попытке воззвать к его лучшим чувствам. Я тоже пошла – с неохотой, но полагая это своим долгом. Хотя едва перевалило за полдень, отец уже был в сильном подпитии и валялся в постели в замаранной рубахе. Когда мы вошли, он поднялся и, кряхтя, протолкнулся мимо мистера Момпельона. Лишь только ступив за порог, он бесцеремонно справил нужду прямо у нас на глазах.
Я с самого начала подозревала, что его не проймут никакие упреки, и теперь уверилась в этом окончательно. Я давно уже перестала краснеть из-за грубых повадок отца. Выйдя замуж, я долго приучала себя не чувствовать ответственности за его поступки, однако горько было наблюдать его непочтительное обхождение с мистером Момпельоном.
– Сэр, – пробормотала я, – не стоит выслушивать хамство моего отца. Уйдемте. В таком состоянии ничего хорошего от него не добиться.
Мистер Момпельон участливо посмотрел на меня и с улыбкой покачал головой:
– Мы здесь, Анна, и я скажу то, что имею сказать.
Он был весьма красноречив, однако слова его не возымели никакого воздействия. Вся деревня, начал священник, знает, сколь ценен труд моего отца и сколь велика опасность, которой он себя подвергает; немудрено, что он полагает себя вправе рассчитывать на воздаяние, ибо даже в древних легендах паромщик, переправлявший души мертвых через реку Стикс, взимал свою плату.
– И все же, Джосс Бонт, прошу тебя, будь скромнее.
– Скромнее! – взревел отец. – О да, вам только этого и надо, пиявки вы эдакие!
И он пустился в пространные излияния о том, как дурно с ним обходились во флоте в детстве и как с тех пор, за какой бы труд он ни взялся, пахаря, дровосека или какой еще, ему никогда не удавалось получить достойную плату.
