Для меня она была всем. Всем, чего служанка не вправе ожидать от госпожи. Благодаря ей я познала теплоту материнской заботы – заботы, какой не успела одарить меня родная мать. Благодаря ей я обрела учителя и не осталась безграмотной невеждой. Иной раз, когда мы приготовляли отвары в пасторской кухне, я забывала, что она моя госпожа. А она мне об этом не напоминала. Себе я могла признаться: она была моим другом, и я любила ее. Поздними вечерами, когда усталость затуманивала разум, я винила в ее болезни себя. Мне казалось, что это кара за мою гордыню и зависть. При свете дня, когда мысли мои были ясны, я сознавала, что в ее недуге не больше и не меньше смысла, чем в чьем-либо другом. Но во мраке ночи сердце не слушалось рассудка. Всякий раз, когда мистер Момпельон садился у ее постели, во мне вспыхивало пламя ревности. Я покидала ее спальню, негодуя из-за того, что должна уступать место возле нее ему. Когда он в первый раз отослал меня, я вышла и села под дверью, чтобы быть к ней как можно ближе. Найдя меня там, он заботливо помог мне подняться, но вместе с тем твердо сказал, что поступать так не должно и что, возможно, будет лучше, если я подожду у себя дома, пока за мной не пошлют.
Но никакие наказы не могли надолго удержать меня в стороне. На третий день, когда я сделала ей холодную примочку, она вздохнула и слабо улыбнулась, словно прочтя мои мысли.
– До чего приятно, – прошептала она, потрепав меня по руке. – Мне необычайно повезло, что я так любима… Что мне достался такой муж, как Майкл, и такой дорогой друг, как ты, Анна. – На мгновение она прикрыла глаза, затем задумчиво взглянула на меня. – Интересно, знаешь ли ты, как сильно ты переменилась? Пожалуй, это единственное добро, что принес нам этот ужасный год. О, искра была в тебе всегда, я разглядела ее при первой нашей встрече. Но ты скрывала свой свет, будто боялась того, что может случиться, если его увидят. Ты была пламенем, почти потухшим от ветра. Мне достаточно было лишь прикрыть тебя стеклянным колпачком. И как же ты засияла! – Она утомленно смежила веки и сжала мою руку.
Вскоре дыхание ее замедлилось, и я решила, что она уснула. Как можно тише я поднялась на ноги и прокралась к двери, чтобы унести воду и грязные полотенца. И вдруг, не открывая глаз, она снова заговорила:
– Надеюсь, ты найдешь в себе силы стать другом мистеру Момпельону… Ибо моему Майклу понадобится друг.
Слова застряли у меня в горле. Однако ей, похоже, не требовалось ответа. Она поудобнее умостила голову на подушке и погрузилась в сон.
Отсутствовала я не дольше десяти минут, но по возвращении сразу заметила, что ей хуже. Лицо ее раскраснелось пуще прежнего, на щеках паутинкой проступали лопнувшие сосуды. Пока я делала ей холодные примочки, она беспрестанно ворочалась, а потом вдруг залепетала странным, по-детски тоненьким голоском. Она бредила.
– Чарльз! – воскликнула она.
И рассмеялась беззаботным, переливчатым смехом, никак не вязавшимся с ее тяжким состоянием. Дышала она прерывисто, будто куда-то бежала или, быть может, ехала верхом. Я представила ее совсем юной, в шелковом платье, в обширном зеленом парке, окружавшем поместье ее отца. На несколько мгновений она затихла, и я начала надеяться, что вскоре она заснет. Но тут брови ее нахмурились, а руки, лежавшие поверх стеганого одеяла, судорожно переплелись.
– Чарльз? – вскричала она все тем же тоненьким голоском, но теперь уже с тревогой и печалью.
Благо, что свидетелем этой сцены была я, а не ее супруг. Она застонала. Я взяла ее за руку и окликнула, но она была где-то далеко. Внезапно лицо ее переменилось, голос сделался взрослым, и она забормотала тоном, от которого запылали мои щеки:
– Майкл… Майкл, долго ли еще? Прошу, любовь моя! Умоляю…
Я не слышала, как он вошел, и, когда он заговорил, вздрогнула от неожиданности.
– Довольно, Анна, – холодно произнес он. – Я позову тебя, если что-то потребуется.
– Ваше преподобие, ей совсем худо. Она в бреду…
– Это я и сам вижу! – сердито воскликнул он. – А теперь ступай.
Нехотя я пошла ждать на кухню. Там я и задремала прямо на стуле, измотанная тревогой, а когда проснулась, на дворе уже пели птицы. Свет лился сквозь высокие створчатые окна и широкими полосками, похожими на желтые ленты с майского дерева, падал на кухонный пол. В этом сливочном летнем свете я тихонько пробралась наверх, остановилась у двери в ее спальню и прислушалась.
Стояла глубокая тишина. Медленно я отворила дверь. Элинор лежала среди подушек, от давешнего румянца не осталось и следа. Она была бела, как саван, и неподвижна, точно камень. В изножье кровати раскинулся мистер Момпельон, руки тянутся к ней, будто стремясь поймать ее душу.
Вопль, который я сдерживала вот уже три дня, вырвался из моей груди, вопль горя и одиночества. Мистер Момпельон не шелохнулся. Элинор открыла глаза.
– Жар спал, – с улыбкой прошептала она. – Я пробудилась час назад, и мне страсть как хочется поссета. Я не звала тебя, потому как боялась потревожить моего усталого бедолагу.
