Фейт погребли в саду отцовского дома, рядом с могилами братьев. Я просила, затем упрашивала похоронить там и Эфру. Но мужчины не желали ни смотреть мне в глаза, ни слушать мои мольбы. Никто не хотел, чтобы она покоилась в деревне. В конце концов мне помог Брэнд. Вдвоем мы снесли тело в пустошь, и там он с большим трудом вырыл могилу в каменистой почве возле кургана моего отца.
Элинор похоронили на церковном кладбище. Поветрие кончилось, и тому не было никаких препятствий. Майкл Милн, юный сын покойного каменщика, выгравировал надпись на надгробии. Но мальчик был лишь подмастерьем, когда недуг забрал его отца, и ему явно недоставало умений. Я указала на две перепутанные буквы в имени Элинор. Он отбил кусочек камня и, как мог, исправил ошибку.
Молитву над гробом читал мистер Стэнли – Майкл Момпельон был не в состоянии этого сделать. Он истратил последние силы в долине, отбиваясь от тех, кто пытался оттащить его от Элинор. До самого вечера он сжимал ее в объятьях, не поддаваясь ни на какие уговоры. В конце концов мистер Стэнли велел мужчинам увести его силком, ведь покойницу пора было готовить к погребению.
Этим занималась я. И после я продолжала служить ей, стараясь выполнять пожелания, высказанные, когда она лежала с хворью, которую все мы приняли за чуму. «Стань другом моему Майклу», – сказала она тогда. Как она могла подумать, что он мне позволит? Я делала то, что было в моих силах. Я служила ему. Обыкновенно он обращал на меня столько же внимания, как если бы я была тенью. Казалось, после смерти Элинор он пустился в долгое странствие и с каждым днем все больше удалялся от нас, ища пристанища в закоулках своего разума.
Ухаживая за мистером Момпельоном в его горе, я научилась худо-бедно справляться и со своим. Гуляя каждый день там, где гуляла Элинор, и представляя каждый час, что она могла бы сделать или сказать, я обрела подобие душевного покоя. Во всяком случае, это упражнение помогало отогнать тягостные мысли. Покуда мне удавалось проводить дни в подражание Элинор, можно было не задумываться о моем собственном состоянии и моем собственном безрадостном будущем.
На другой день после смерти Элинор мистер Момпельон вышел из дома, и я украдкой последовала за ним, опасаясь, как бы он от горя не бросился с обрыва. Однако он направился к пустошам, лежавшим чуть выше Источника Момпельона, где – по неведомой мне договоренности – его ждал преподобный Холброук, его старый друг из Хэзерсейджа. Мистер Момпельон продиктовал ему свои последние письма чумного года. В первом он сообщал графу, что поветрие, по его мнению, отбушевало, и просил открыть дороги в деревню. Второе предназначалось отцу Элинор, его патрону, и содержало вести о ее гибели. Затем мистер Момпельон возвратился домой и больше уже не выходил.
На второй день я пришла в пасторский дом спозаранку, рассчитывая приняться за работу до того, как священник встанет с постели, чтобы на него не давила пустая тишина этого большого дома. Но я нашла его на садовой дорожке возле клумбы, с которой Элинор любила срезать цветы. Не знаю, сколько он простоял там, но, зайдя в его спальню, чтобы переменить постель, я обнаружила, что он и вовсе не ложился.
Когда я подошла к нему, он не двинулся с места, не поднял взгляда и не произнес ни слова. Поскольку он загораживал мне дорогу, я остановилась и вместе с ним стала разглядывать поздние летние розы, яркими охапками припадавшие к старому кирпичу садовой стены.
– Эти розы она особенно любила, – едва слышно проговорила я. – Порой мне кажется, это оттого что они на нее похожи – такие же бледные, кремовые, с легким румянцем.
Резко развернувшись, он так стремительно занес руку, что я вжала голову в плечи, как дитя, привыкшее к побоям. Но, конечно же, он не собирался меня бить. Его пальцы замерли у моих губ.
– Прошу тебя, молчи, – сказал он, и голос его был точно скрежет.
Пошатываясь, он побрел к дому, а я так и осталась посреди дорожки, досадуя на себя за такую вольность.
На третий день, явившись на службу, я не обнаружила мистера Момпельона ни в саду, ни в его покоях. Я проверила библиотеку, затем гостиную, затем конюшню – в надежде, что он взял лошадь и отправился куда-то верхом. Но Антерос был на месте – недовольно переминался с ноги на ногу в своем непривычном заточении, а мальчик-конюший сказал, что хозяин сегодня не заходил.
