Я сказала Кинтане, что он умер, поздним утром 15 января 2004-го в реанимации “Бет Изрэил норт”, после того как врачам удалось снять ее с ИВЛ и постепенно снизить седацию до уровня, когда Кинтана понемногу начала просыпаться. Я не собиралась говорить ей об этом в тот день. Врачи сказали, она будет просыпаться ненадолго, поначалу лишь отчасти, и в первые дни ее способность воспринимать информацию будет ограничена. Если она проснется и увидит меня, то спросит, где же отец. Мы подробно обсуждали эту проблему с Джерри и Тони и решили, что в момент пробуждения рядом с ней должен находиться только Джерри. Она сосредоточится на нем, на их совместной жизни, и, возможно, вопрос об отце не всплывет. Я повидаю ее позже, наверное, через несколько дней. Тогда и скажу ей. Когда она окрепнет.
Согласно плану, Джерри находился рядом, когда она очнулась. Вопреки плану, сиделка сообщила Кинтане, что мать ждет в коридоре.
Когда же она зайдет, спросила Кинтана.
И я вошла.
– Где папа? – прошептала она, увидев меня.
За три недели на ИВЛ связки у нее воспалились, и шепот был едва слышен. Я рассказала ей, что произошло. Подчеркивала долгую историю проблем с сердцем, и как поначалу нам везло, но наконец везение исчерпалось, и то, что произошло, казалось внезапным, но было неизбежным. Кинтана заплакала. Я и Джерри обнимали ее. Она уснула.
– Как папа? – прошептала она, когда я вернулась в тот же вечер.
Я начала снова. Инфаркт. Предыстория. Внезапность и неизбежность.
– А
Внезапность события она восприняла, исход – нет.
Я рассказала снова. Потом мне пришлось рассказывать ей в третий раз, в другой реанимации – медцентра Калифорнийского университета.
Хронология.
19 января 2004 года Кинтану перевели из реанимации на шестом этаже “Бет Изрэил норт” в палату на двенадцатом этаже. 22 января 2004-го, все еще настолько слабую, что она не могла ни стоять, ни сидеть без поддержки, и с температурой от больничной инфекции, приобретенной в реанимации, ее выписали из “Бет Изрэил норт”. Джерри и я уложили ее в постель в ее прежней комнате в моей квартире. Джерри ушел купить ей лекарства. Кинтана встала, чтобы взять из шкафа второе одеяло, и рухнула на пол. Я не смогла ее поднять, пришлось звать соседей, чтобы снова уложить ее в постель.
Утром 25 января 2004 года она проснулась – там же, в моей квартире – с сильной болью в груди и нарастающей лихорадкой. В тот же день она поступила в больницу Милстейн (филиал Пресвитерианской больницы – медцентра Колумбийского университета). В приемном покое Пресвитерианской больницы был поставлен диагноз: эмболия легкого. Учитывая длительное пребывание в неподвижном состоянии в “Бет Изрэил” это было – как я знаю теперь, но не знала тогда – вполне предсказуемое последствие, которое можно было установить перед выпиской из “Бет Изрэил” с помощью томографии, как это было сделано тремя днями позже в Пресвитерианской. Когда ее положили в больницу Милстейн, то сделали и томографию сосудов ног, проверяя, не образуются ли новые тромбы. Ей начали давать антикоагулянты, чтобы предотвратить формирование тромбов и рассосать уже возникшие.
3 февраля 2004 года ее выписали из Пресвитерианской больницы, все еще на антикоагулянтах. С помощью физиотерапии она должна была восстановить силы и подвижность. Она и я вместе с Тони и Ником спланировали заупокойную службу по Джону. Служба состоялась в четыре часа во вторник, 23 марта в соборе Иоанна Богослова, а до того, в три часа, в присутствии близких прах Джона был, согласно плану, размещен в часовне около главного алтаря. После службы Ник организовал прием в “Юнионклабе”. Тридцать или сорок родственников добрались потом до нашей с Джоном квартиры. Я развела огонь в камине. Мы выпили. Потом мы поужинали. В соборе Кинтана, еще очень слабенькая, в черном платье, все же могла стоять, и за ужином она болтала и смеялась с двоюродными сестрами. Утром 25 марта, то есть спустя полтора дня, она и Джерри собирались возобновить свою жизнь – улететь в Калифорнию и погулять несколько дней по пляжу Малибу. Я поддерживала этот их план. Я хотела, чтобы Малибу вернуло цвет ее лицу и волосам.
