Сдержала Оюна слово. Идет! Как всегда, немного стесняясь.
Радостный, бросается Булат ей навстречу, берет за руку.
— Амар сайн, Оюна!
— Сайн… — не отнимая руки, отвечает она.
На большом камне, лежащем у родника, достаточно места, но они робко примащиваются на самом краю. Обычное чувство неловкости — стоит им остаться вдвоем — опять охватывает их.
— Ну, как дедушка? Не хочет возвращаться?
— Нет…
— Сильно он рассердился.
— Я сама виновата… А как тетя Бальжима?
— Да как тебе сказать…
— Зря ты это… со скотом.
— Как зря?
— Ну… не надо было весь отдавать. Хоть бы теленочка оставил. Старым людям трудно отвыкать.
— Что значит — трудно? Странно ты рассуждаешь. С ними разве сговоришься? Они нас просто не понимают. И Сокто-ахай тоже.
— Ничего подобного! Дедушка у меня все-все понимает. Он же хочет как лучше… А вот мы с тобой, наверно, совсем скоро перестанем друг друга понимать.
— Почему?
— Не догадываешься? Зачем опять все к нам да к нам ездишь? Я тебе говорила? Прикатил вчера. Здравствуйте! Зачем гнал «летучку»? Какие у тебя дела были? Только сказать, чтобы я к роднику пришла, да? Я Розе в глаза глядеть не могу. Противный!
— Ою-уна!.. Но ведь я тебя хотел увидеть. Соскучился. И ты пришла. Значит, не сердишься, правда?
— Да, пришла, потому что обещала. Я же знаю: сказала бы, что не приду, так тебя никакими силами из бригады не прогонишь. Будешь торчать все время. Как только не стыдно!
Булат пытается обнять девушку, она отталкивает его.
— Вот явишься еще, при всех скажу, что это безобразие — разъезжать в мастерской по личным делам. В твоей технической помощи мы пока не нуждаемся, сам знаешь.
— И не правда! А занятия кто проводить будет?
— На занятия — пожалуйста. Только, по-моему, часто что-то занятия ты стал проводить…
— Надо, чтобы лучше усваивали. Повторять надо.
— Повторять мы и без тебя можем. Дугаржаб справится.
Спорить с Оюной бесполезно. Ее не переговоришь, упрямую. А вечер такой хороший. И так ласково журчит родник, искрясь россыпью звезд…
— С меня Гурдармаев собирается стружку снимать, — говорит Булат.
— За что?
— Сам не знаю. Наверно, Цынгуев нажаловался.
— Яс тобой пойду.
— Зачем?
— Защищать буду.
— Что ты… я сам… Знаешь, в субботу из аймака артисты приезжают. Концерт будет.
— Вот здорово! Давно никто у нас не был. А какая программа?
Булат хитро взглядывает на девушку:
— Обычная — про любовь…
— Опять?!
— Ты же сама говорила, что любовь существует только в книгах да пьесах.
— Я в шутку.
Робок Булат, нерешителен, недогадлив.
— Что-то я замерзла… — ежится Оюна. — Холодно стало.
Булат поспешно набрасывает ей на плечи пиджак.
— Теперь теплее?
— Нисколько!
— Почему? — растерянно спрашивает он и, наконец-то сообразив, обнимает Оюну, крепко прижимает ее к себе.
«Замерзла! А у самой такая теплая, такая мягкая рука, такое горячее дыхание…»
Ладошка Оюны скользнула по его щеке, пальцы чуть дрогнули.
— Думаешь, так лучше согреешь? — слышится ее насмешливый голос.
Булат нехотя разжимает руки. Девушка сбрасывает с плеч его пиджак, поднимается, что-то ищет, нагнувшись, под ногами.
— Давай, кто больше «блинчиков» сделает, — и швыряет камешек.
— Попробуем…
Булат нехотя бросает камень. Слышится глухой всплеск.
— Эх ты! Смотри.
— Раз, два, три, четыре…
— Не четыре, а шесть!
— Ну, согрелась? — мрачно шутит Булат.
— А ты как думал?
— Посидим еще?
— Немножко…
И снова сидят да помалкивают. Но ближе плечо к плечу. Как бы нечаянно, случайно касаются руки. Оюна не противится, когда Булат обнимает ее. Журчит родник…
Беда с этими влюбленными! Влечет их друг к другу. Так хорошо им вдвоем. Но чего-то боятся они. А вдруг одно неловкое движение, одно неосторожное слово все нарушит, все изменит?.. Как волнуют их робкие прикосновения, как замирают сердца. Надо сказать что-то очень-очень важное, но где взять слова?
Набежали тучи, сразу скрыв и луну, и звезды. Сильно подул ветер. Булат посмотрел на небо.
— Наверно, дождь пойдет.
— Пусть немного побрызгает. Пыль прибьет.
Упало несколько крупных капель.
— Промокнем?
Оюна тряхнула головой:
— Ну и пусть!
И сразу хлынул ливень.
Хангильский сомонный Совет вот уже сорок лет располагается в доме бывшего богача Сандан-нойона, который после революции сбежал за границу. По правде сказать, от старого здания почти ничего не осталось. Несколько лет назад его перестроили заново, расширили, покрыли шиферной крышей, так что Совет выглядит вполне современно, однако по привычке многие называют его домом Сандана.
Вот внутри кое-что сохранилось от прежнего хозяина. Например, огромные, тяжелые черные шкафы, набитые толстыми папками с архивами. Каких только бумаг там нет! И на старомонгольском, и на бурятском, и на русском языках. Сколько раз уже поднимали вопрос о том, что надо привести дела в порядок и сдать их на хранение куда положено. Из аймака строго предупреждали. Все равно пылятся бумаги в шкафах. Никто в них не заглядывает годами. Редко когда понадобится какая-нибудь справка за давние времена, но не было еще случая, чтобы нужную бумагу отыскали.
