— Мерлин всемогущий, её до сих пор ставят? — поразился Седрик. — В мои годы в Хогвартсе её разыгрывали на Рождество постоянно: я сам играл сэра Неудачника дважды, и даже один раз Амату.
— Ставят и её, и повесть о Трёх Братьях, — подтвердила профессор Спор. — И я не вижу, почему бы не представить её ещё раз. Всё равно каждый раз выходит по-разному.
— Когда Фонтан Фортуны затопил весь Главный зал три года назад, было здорово, — подтвердили сёстры Уизли.
Тем временем они подошли к окраине Папоротникого леса. По небу летели быстрые тучи, и луна то появлялась, то скрывалась за очередным воздушным занавесом. Лунных тельцов не было видно — оставалось только ждать.
— Холодно же как! — произнесла Кэтрин Уайтхил из Хаффлпаффа, стуча зубами.
— Этому горю легко помочь, — сказал Меаллан. — Уж наши шестиклассники постарались — наварили согревающегося зелья. Конал, твоё персональное не забыл взять?
— Да я уж и выпил его! Мне тепло, как в котле с любовным зельем!
— Филлида, вот это для вас — его сварила Берна Макмиллан.
— Спасибо, Меаллан. А она мне рассказывала про ваш урок, кстати. Так вас хвалила.
От гриффиндорцев послышались многозначительные «уууу» и «аааа» и «сама Берна Макмиллан вас хвалила» от Конала. Проигнорировав их, Меаллан продолжил раздавать всем зелья. Многие сразу же откупоривали склянки и делали большие глотки.
— А для тебя я приберёг зелье Этьена, — сказал он, когда очередь дошла до Гертруды. — У него была самая афористичная формула.
— Да? Какая же?
— Кого шутками согревают, те сутками не остывают.
— Отлично. Но что-то мне пока совсем не холодно. Впрочем, давай, — Гертруда взяла у Меаллана склянку и обернулась к Седрику. — Может, ты выпьешь? Как ты после перемещения?
— Благодарю, но мне не нужно. Я уже пришёл в себя, и мне не холодно. А если что — буду шутками согреваться.
Гертруда не видела выражения его лица в темноте — луна вновь скрылась за тучей, но ей показалось, что он был чем-то огорчён. Всплески его эмоций она ощущала постоянно, но интерпретировать их даже не пыталась. Сейчас же она решила спросить напрямую:
— Что-то случилось? — отправила она мысленный вопрос Седрику.
— Со мной всё в порядке, не обращайте внимания, — прозвучал ответ. Луна снова залила всё светом, и Гертруда увидала, как ветер занёс прядь волос Седрика ему в лицо. Её рука непроизвольно протянулась, чтобы убрать её, но она быстро себя остановила. Ей вспомнилось вдруг, как он смотрел на чей-то миниатюрный портрет в библиотеке Гринграсского замка. Наверняка у него есть возлюбленная, подумалось ей. Возможно, кто-то из его родного города — и он виделся с ней сегодня, когда был у родителей. А теперь грустит. Оставлю-ка его в покое, решила она. А то лезу в чужую душу без приглашения. Тут тень грусти упала и на её собственный внутренний ландшафт, но она тут же вспомнила свой сон, и патронус чуть не сорвался с её палочки. Ночь была прекрасна, как и жизнь в целом — незачем поддаваться чарам чужой меланхолии.
— Расскажите нам, Меаллан, какую-нибудь ирландскую историю, — завела разговор Филлида. — Пока мы всё равно бездействуем. Вдруг найдётся что-то, что наши студенты смогут поставить на Рождество?
— Ну что вы, дорогая Филлида, ни в коем случае! Ирландские легенды совершенно безумны и напрочь лишены как логики, так и морали! Гриффиндорская версия истории Пирама и Фисбы по сравнению с ними покажется удивительно мудрой и последовательной.
И тут же все хором стали просить его рассказать безумную ирландскую историю. Меаллан сначала отнекивался, но когда Гертруда сказала ему строго «не ломайся!», он завёл рассказ.
— Как говорят у нас в Ирландии, есть три радости, за которыми всегда идёт тоска: радость влюблённого, радость вора и радость рассказчика историй. Так что извините, ежели я не сильно спешил кормить вас легендами. Но вы захотели этого сами. Так слушайте же. Жил когда-то в Ирландии некто Диармайд, который входил в круг фениев — воинов-соратников Финна Мак Кула. Жили они привольно в лесах и охотились, и, ежели король звал, шли воевать. Однажды ночевали они в лесу после битвы — ночь была холодная, а они — уставшими. И вдруг забрела в их лагерь ужасного вида женщина, одетая в грязные лохмотья. К каждому воину подходила она и просилась согреться под его одеялом, но все гнали её прочь. И только юный Диармайд сжалился над ней и пустил к себе под одеяло. Она поведала ему, что семь лет скиталась в одиночестве по свету, и он в ответ сказал, что она может спокойно почивать под его одеялом до утра — он не даст её в обиду. Под утро же она превратилась в невиданную красавицу. За его доброту она создала ему прекрасный дом на берегу моря.
— И они жили там долго и счастливо? — иронично спросил Бенедикт, на которого тут же зашикали хаффлпаффцы.
