– Почему именно «Любовные истории»? – выскочило из Корейца.
– Да просто мой батя нас один раз застукал, пока мы с ним пили чай, заедали тортом и обсуждали эти самые истории, попутно их же слушая, – разъяснил Букарев. – Батя прикола не понял и сказал, что так себя вести людям с яйцами непригоже и что мы, по-видимому, содомиты заднеприводные, раз таким интересуемся.
– Да шучу, не парься, – сказал Ахмелюк. – Вот, Кореец, болванки твои. Бери и пользуйся. Пивка?
– А давай… – согласился Кореец. – Это что, у тебя отец, как тот из комикса?
– Из какого комикса?
– Ну там комикс трехпанельный. Подходит сын к отцу и держит в руках палку. Отец спрашивает: что это за стремная палка, она похожа на мой детородный причиндал, выброси ее. На второй картинке он изображает рыцаря, а отец говорит, что меч – дерьмо, потому что он похож на елдак. А на третьей сын трескает банан, а отец ему «Ну ёпта, сынок, ты что, банан жрешь? Ты, похоже, педрейро у меня растешь?»
– Ну, он не считает все на свете похожим на хер, – разъяснил Букарев. – Но мной недоволен. Это не читай, это не смотри, то не говори, ты что, не мужик? Он у меня оборудован квазизнанием всего, что должен слушать, смотреть, думать, делать и говорить мужик, а что позволительно только бабам и педикам.
– Да забей, – махнул рукой Кореец. – Страшнее моего тебе все равно не светит.
– А с твоим отцом что не так?
– С моим отцом все так, потому что я думал бы, что не так, если бы он не сбежал от матери в туман, когда мне и полгода не было. По крайней мере, инстинкт самосохранения у него работал безупречно. Вот ты у нас более сведущ, надо понимать, в семейных отношениях – прикинь-ка: если меня растили как сыночку-корзиночку, до четырнадцати лет манкой пичкали и работать, пока не смылся, запрещали, что ждало бы в такой семье его?
– Сложный вопрос…
– Вот и он так подумал… и скрылся в тумане. И мне даже злиться на него не за что – спасался как мог.
– Кореец, ты же при такой жизни наверняка никогда не собирал грибы? – вклинился в разговор Ахмелюк.
– Само собой.
– Тут просто как раз подберезовики пошли. В мае. Подберезовики. Прикинь?
– Егор Андреич, телевизор – зло. Не знал разве? То ты вдруг киевской хунтой заинтересовался, теперь у тебя подберезовики где-то выросли. Ну хоть не мухоморы, и на том спасибо. Чувак, ты дуреешь без работы.
– Это не шутка. – Ахмелюк отставил опустошенную банку в сторону. – Ну что, кто пойдет пополнять запасы?
– Пить вредно.
– Жить вредно. От этого умирают. Ты чего это распетросянился? – Ахмелюк покосился на Букарева, с довольной физиономией уминающего чипсы. – За пивом пойдешь?
– Корейца с собой возьму.
Спустя три минуты гости удалились за добавкой. Ахмелюк сгреб пустые пивные банки в охапку, отнес в мусорник, сел за стол и принялся разглядывать узор на когда-то зеленой, а теперь пожелтевшей и посеревшей клеенкой.
Все же ему не понять, почему одни люди так упорно не дают другим жить так, как им хочется, да и никому, наверное, до конца не понять. И почему некоторые из тех, кому интересны перспективы мира на Донбассе и суда над киевской хунтой, не дают другим спокойно интересоваться чаем, тортиками, аниме, группой «Любовные истории» и прочими вещами, в принципе не могущими кому-то навредить, испортить жизнь и имеющими чисто эстетический социальный вес. Из-за этих вещей никогда не будет революций и войн, и озабоченные значимостью не воспринимают их всерьез. Ну и почему интересоваться этим дозволительно женщинам и гомосексуалистам, но никак не тем, кто «призван» изменить мир? Какого дьявола? Никто никуда не призван. Эволюция не практикует призывную армию.
Кто так испохабил этот и без того несовершенный мир?
