«Отца жаль, — думала она, простив ему вспышку ярости. — Позор на седую голову, что может быть хуже?! Надо уйти из кишлака, уйти куда глаза глядят, избавить родных от мучений. Ничего, погорюют малость и забудут, забот-то после меня еще вон сколько останется». Но она никуда из кишлака не выезжала, дорога к мулле была самой долгой в ее жизни. А что ее ждет в неизвестности, если свой кишлак такой жестокий? Здесь ее хоть знают, а там, куда она собирается… ведь и там она останется такой же уродливой, значит, мучений будет больше, некому будет ее защитить, каждый может облить грязью слов, обозвать, как ему вздумается, а ты слушай и исходи в сердце слезами от обиды, от сознания своего бессилия. Умереть бы и сразу все встанет на свои места. Умереть! Нет, смерть не страшнее того, что она уже пережила и что предстоит еще впереди. Зачем ей такое будущее? Как это здо́рово, что не нужно просыпаться с мыслью о непредвиденных насмешках и страданиях, что не надо идти украдкой по кишлаку, дабы не попасться на глаза злого насмешника, — их она, кажется, знает всех наперечет, пытается обходить, но, как назло, оказывается лицом к лицу, не с одним, так со вторым, — и не получить новое унизительное прозвище. Как уж только ее не обзывали! И крокодила она, и чайный ящик, и старый сундук, косоротая, косозадая, черепаха… Ничего этого потом не будет. О боже, дай мне силы и мужества уйти с этого ненавистного твоего белого света, он не был мне в радость, и я с ним расстанусь без сожаленья, как со старой калошей.
Ей вспомнился разговор трехлетней давности. Уборка тогда затянулась, и все ученики с утра до поздней ночи находились в поле. Уже и собирать-то нечего было, дети бродили по полям, как привидения, выщипывая то, что оставалось в коробочке после шпинделей машин, но эти ощипки не имели веса, и за целый день если и набиралось килограмма полтора, не больше.
В тот день Гузаль дежурила на полевом стане. В ее обязанность входила забота о том, чтобы в самой большой комнате было тепло, чтобы к возвращению школьников на обед кипел чайник. Топили стеблями хлопчатника — гуза-паей. Гузаль утром принесла большую охапку, разожгла печь в углу. Отведя учеников в поле, в комнату возвратились учителя — Сафар-тога и преподаватель зоологии Мансур Хуррамович, мужчина лет тридцати пяти. Он считался одним из знатоков естественных наук, поэтому лекции на атеистические темы партком колхоза поручал ему.
— Завари нам свежего чайку, дочка, — попросил Гузаль Сафар-ака, устраиваясь на большой тахте, что занимала полкомнаты.
— Сейчас, — ответила она, подкладывая в огонь стебли гуза-паи.
— Вы знаете, Мансурджан, — сказал Сафар-тога, — сегодня я слышал, что в целинном совхозе «Рассвет» сняли с работы все начальство, а кое-кого, говорят, даже из партии исключили.
— За хлопок?
— Да нет, — вздохнул Сафар-тога, — за женщину одну. Говорят, облила себя керосином и сожглась. Руководителей совхоза обвинили в равнодушии к людям. Они-то тут при чем, а? Женщина эта, рассказывают, была истеричкой, терзала своего мужа, ну, он тоже терпел-терпел, да и отколотил ее. Вот она и наложила на себя руки таким образом. Теперь и он, муж, сидит в тюрьме, поскольку она оставила записку, обвинив его в своей смерти.
— Никто в этом не виноват, Сафар-ака, — произнес Мансур Хуррамович, — просто люди еще до конца не познали себя, наука только-только начала подступать к изучению человека.
— Кто-то виноват все же?
— Гены, носители наследственной информации, ака. Самосожжение — это наследство, сохранившееся в нас, конечно, независимо от нашей воли, еще с тех времен, когда люди поклонялись огню, верили в его очистительную силу. А это было пятнадцать столетий назад, и нет-нет дает о себе знать вот в таких печальных событиях.
— Вы мне подробнее расскажите, домулла, — попросил Сафар-тога.
— Ну, вы знаете, что в нашей истории был еще доисламский период. Те наши предки не знали ни аллаха, ни его пророка Магомета. У них была своя религия — зороастризм, то есть огнепоклонничество. Сохранилась священная книга этой религии «Авеста». Так вот она проповедует, что в мире существуют два начала — добро и зло. Первое воплощено в Заратуште, или в Зороастре, а второе — в Ахримане. И пока существует мир, борьба между этими началами не прекратится, хотя, в принципе, должно наступить время, когда добро выйдет победителем раз и навсегда.
— А огонь при чем? — спросил он.
— Огонь? Он очищает от всего, ака. Ибн Сина, например, делая операции, держал ножи над огнем, и таким образом убивал микробы, которые могли попасть в кровь больного. По Зороастру огонь избавляет человека от грехов, совершенных им на этой земле. Сгоревший в огне попадает в рай. Вот тот, переживший века, обычай, дремлющий в наших генах, и дает знать о себе иногда.
— Но, как это… Ахриман, противник Зороастра, выходит жив и пакостит повсюду?
— Знаете, злой бог Ахриман, в связи с распространением ислама, преобразился в сознании людей, еще исповедующих зороастризм.
— Да ну, неужели еще есть такие, кто исповедует его?
