— Вот я тоже об этом подумал, — сказал Санамов. И нахмурился: — Я уже позвонил первому секретарю Каракамышского райкома партии, потребовал найти зачинщиков и строго их наказать. Вы должны побывать на этом участке и объяснить колхозникам, что ЦК ни в коем случае не допустит восстановления карликовых колхозов, будущее сельского хозяйства и степень благополучия дехкан — в крупных комплексах. Это генеральная линия партии и всякий, кто будет мешать нам, должен уйти!
— Спасибо! Вернусь и сразу же поеду туда…
Десятая пятилетка была пятилеткой триумфа «Маяка» и Муминова. И все потому, что колхоз и его председатель находились под покровительством Санамова, под его отеческой опекой. И еще потому, что Муминов сумел извлечь все выгоды из целинного «метода» применительно к условиям Каракамышского района, в частности, к «Маяку», развил этот «метод», довел до такого совершенства, что никакая, даже самая авторитетная комиссия из специалистов, не могла подкопаться. Возможно, она и смогла бы, да только ей такого права никто бы не дал.
Сейчас, лежа на диване в окутанной мраком комнате, Муминов вспоминал события тех времен, стараясь выбрать наиболее существенные, те, что работали на его авторитет. Первое, конечно, разгром группировки участка «Пахтакор». Помнится, Муминов приехал туда вместе с первым секретарем райкома Гафуровым в конце августа, когда у хлопкоробов выпадает время относительного спокойствия. До начала сбора сырца остается еще недели полторы, но и в междурядьях уже невозможно работать, поскольку кусты разрастаются так, что ни трактор не пройдет, ни человек. Только поливальщики одни и дежурят на полях.
Муминов с Гафуровым ехали на собрание в колхоз «Пахтакор», вооруженные заключениями и предложениями нескольких комиссий райкома партии, которые побывали там раньше. Муминов знал и инициатора этого «сепаратизма». Им был член правления «Маяка», один из лучших бригадиров — Гадоев. Как всегда бывает, Муминов ни за что бы не поверил, что именно этот приветливый, исполнительный, — даже слишком! — тридцатипятилетний мужчина мог возглавить недовольных. Муминов для него многое сделал. Даже в том, что тот в течение трех лет дважды был награжден орденами, есть заслуга председателя. Он представлял его к наградам, проталкивал бумаги через обком партии и облисполком. И дальше по инстанциям. Муминов рекомендовал его кандидатуру в депутаты областного Совета, а также в члены райкома партии. Что еще нужно рядовому бригадиру, одному из шестидесяти подобных себе?! Муминов этого не понимал, и когда ему доложили, кто «мутил» народ, был так разгневан на Гадоева, что хотел в тот же день снять его с поста, но Нияз рассоветовал, мол, негоже такому известному и авторитетному человеку опускаться до уровня бригадира. Нужно сделать так, чтобы эта инициатива исходила из низов, то есть от земляков бригадира. И Муминов согласился с ним.
Собрание проходило в летнем кинотеатре. Пришли все. Гадоев суетился вокруг Гафурова и Муминова, проявляя такое рвение, точно он сам является ярым противником этого недоразумения. Муминов только усмехался. Открыл собрание председатель, а затем выступил Гафуров.
— Товарищи, — сказал он, — в ЦК поступило от вас заявление с требованием восстановить прежний колхоз «Пахтакор». Комиссии райкома и обкома партии тщательно изучили доводы, приведенные в письме и пришли к следующим заключениям. Во-первых, ваши претензии, что Муминов не строит в этом кишлаке ни одного здания, беспочвенны. Почему? Да потому, что кишлак ваш в первую очередь должен переехать в новую усадьбу «Маяка». — Спросил у Гадоева: — Сколько семей уже переехало?
— Двадцать две семьи, — ответил тот, — все дома по обе стороны главной улицы отданы нашему кишлаку.
— Видите? Есть ли смысл что-то строить тут, когда вы все к концу следующего года будете жить там? Разве это не расточительство?! Второе. В письме указывается, что механизаторам вашего кишлака не выделяют новой техники. Неправда. Мы проверили по бумагам, вы получили ровно столько, сколько положено. Даже на один пропашной трактор больше. Его выделили для бригады Гадоева вне очереди, учитывая заслуги перед колхозом. — Нияз обратился к старику, сидевшему в первом ряду: — Скажите, Хамро-ата, как живут ваши сыновья в новом поселке? Вы же у них часто бываете.
— Было бы грешно, Ниязджан, хотеть лучшего, — ответил старик. — И все-таки мне бы хотелось умереть в родном доме. Понимаю все, а ничего с собой поделать не могу.
